Главная Обратная связь
 

Барышня Дарья.

Повесть "Красная смородина". [ 12-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Хата ее была на отлете, дорога почти непроезжена, и омытая ночною росой птичья гречиха блестела на солнце по-молодому. Почуяв, что кто-то идет, Фекла Ивановна полуобернулась и прикрылась от солнца рукой. Она была высока, очень ладна, позади ее, густою стеной, стояла кудрявая индийская конопля. Даша глядела на нее, не отрывая глаз, и вдруг увидела, как молодая вдова внезапно скользнула по этой густо-зеленой стене и словно бы рухнула сама на себя. Даша даже приостановилась.

— Видите, видите-с?..— в свой черед останавливаясь, бормотал Петр Афанасьич.

Во встревоженном беге своем за ускользавшею Дашей он разогрелся, порозовел. Внезапная остановка еще кинула новый бросок жиденькой крови на вялые щеки. И он — как если бы сам набежал на себя: и стоя на месте, пребывал он в движении — задняя часть его корпуса переплеснулась вперед, затылок хлестнул на лицо, за ночь неприметно отросшие бачки его шевелились приметно — спиралями. Даша глядела с недоумением, как он перед нею плескался, ища и найдя наконец дохленькую и все же определенную форму.

— Видите, разве не видите-с, как Фекла Ивановна вас испугалась? Была с коноплю, стала с капусту-с!
— А вам за меня много обещано? — спросила вдруг Даша и, не дожидаясь ответа, перекинула ногу за холодную, гладкую жердь.

Фекла Ивановна низко присела между капусты. Пугаться, конечно, теперь ей было нечего, но тем не менее какая-то сила сдвинула ее к земи, и ей удобней отсюда было глядеть, как если бы двигалась к ней крошечная ее питомица — девочка Даша: неудержимо ей захотелось поманить ее пальцами и погукать навстречу коротким ее неверным шагам!

Произошло неожиданное: Даша ни у нее ничего не спросила, ни сама ничего ей не сказала. Между глазами кормилицы (Даша внезапно все вспомнила: нянюшка только? — нет! Нет!) и Дашиным вдруг устремившимся взором: снизу наверх, и сверху вниз — по откосу — протянулась воздушная скользкая гладь, и Даша, не думая, не размышляя, как на санках с горы, скатилась к присевшей розо-вой женщине. Отец лишь едва где-то маячил, матери не было вовсе, но все ее детство, полное теплого запаха этих вот рук, пахнувших летом, и «витаминами», и коноплей, — вот оно, тут, на огороде, с няней Феклушей!

— Дашенька! Дарьюшка! Что ты? Господь с тобой! Дитятко... Даша закрыла глаза, ноздри ее шевелились: наконец-то настиг ее и все рассказал этот пахучий и ласковый ветер, долетевший из дальней страны раннего детства; тысячи темных воспоминаний, не доходя до сознания, заструились в крови, затрепетали под кожей. Даша почувствовала, как веки ее набухают, словно стояла за дверью и напирала толпа — в давке спрессованных капель; круглым плечом давили передние, дверь поддалась, и из-под Дашиных век, упруго их приподымая, одна за другой побежали резвые капельки слез.

Фекла Ивановна тоже растрогалась, но это нисколько не помешало ей, мерно, певуче, Даше все рассказать — то очень немногое, что в ее памяти отстоялось от старых, давно минувших времен. Девушка слушала жадно и переспрашивала.

— А как ты одела меня?
— Да как? По-деревенски одела, честь честью! Платочек на голову — ай ты не помнишь? — и сарафанчик хорошенький.
— А где ты достала одежку?

У маленькой Даши было одежек великое множество, был у нее и «русский костюм».

— А кто-нибудь знал? А отец мой... Никифор? А матушка?
— Нет, никому... никому я не сказывала, боялась — убьют... Время-то было какое!

«За что же убьют?» — подумала Даша, и сердце невольно в ней сжалось, как если б стояла все еще там — маленьким ярким комочком на Копьевском лугу. Даша знала теперь, и Фекла Ивановна ей отвечала ее же словами:

— А господская дочка... за что!

Петр Афанасьич, кажется, совсем успокоился: все шло хорошо, Фекла Ивановна не отреклась. Узкой змейкой между несуществующих губ тщательно он облизал папироску, достал и продул старый янтарный свой мундштучок и прикурил от зажигалки. Зажигалка особенная. Фривольностей старый слуга не допускал, но эту вещицу хранил - больше как память о господине. Вдоль зажигалки лежала наяда, колесико около шеи, и неизбежно было проехаться пальцем по всему ее скользкому сардинному тельцу. Синий дымок повился над деревянною изгородью, Петр Афанасьич, безмолвным свидетелем, призраком, переложил витушкою ноги и наслаждался прохладой раннего утра. Порою он сплевывал на сторону, не оставляя курить, и теплый янтарь мягко поблескивал между его желудевых зубов.

— Знала одна, да она умерла. Нашу сестру уважала. Нашего брата жалейка!
— Знахарка Пафнутьевна?
— Так. А кому же еще? Травы она собирала по зорьке. Вышла я это из лесу, за ручки держу. Ручки у тебя захолодали. Слышу, катят подводы... Я испугалась, за куст! А за кустом она самая! «Катись и сама, говорит, покуда цела, да никому не гуту. А мне ничего, скажу, что нашла. В хорошие руки отдам».

Даше припомнился вечер в лаборатории: не ее ли старуха приходила глядеть?

— Удостоверились, барышня? — издали вежливо осведомился Петр Афанасьич.

Даша махнула рукой. Но, странно, внутри у нее уже было готово решение. Она утвердилась теперь — прошлое было не сказка. И, как если бы она обещала, что будет все верно, что ежели Петр Афанасьич ей не наврал, то будто бы уже этим самым она давала согласие. Как и все после лесной ее встречи, все колебания в ней, отказы и утверждения — рождались внутри, помимо сознания, и сознание их находило — готовыми. Так и теперь, отмахнувшись от вестника, она помолчала и опять обернулась к нему, точно утратила право отмахиваться.

— Нет, ты меня не обманул, — сказала она. — Но только... Впрочем, дальнейшее уже никак не могло относиться к нему.

Ей было нужно спросить — только вот у кого? — «А что же отец, он меня не продаст?» И даже у Феклы Ивановны нельзя так спросить, и потому у нее спросила иначе:

— А ты меня не продашь?

Даже казалось, что она ни минуты не думала, но вот с изумлением она увидала, что Фекла Ивановна уже поднялась, а рядом с нею стоит Петр Афанасьич, и руки его уже обе в перчатках, и в правой руке белеет червонец. (Он считал поручение очень ответственным, а деньги весьма уважал и потому счел приличным облечься в перчатки). Лицо у него, однако же, было сильно недоумевающее: Фекла Ивановна денег его не брала; она энергично, крепкой рукой, отстраняла — перчатку, бумажку, всего Петра Афанасьича.

Дашиного вопроса она не слыхала, и Даша не стала его повторять.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:16)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий