Главная Обратная связь
 

Брат Естафий из Нолинска.

Повесть "Феодосия". Глава VIII - Страница двадцать шестая.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
VIII

«...Хотя временами все это оплачивается физическим трудом, бессонными ночами и т. п.».

Татьяне казалось, что она читает теперь продолжение этого письма к «Ване», хотя и было оно не из далекого Носи-Бэ, а из какого-то черноморского порта. Матросская жизнь, правда на берегу, вставала перед нею во всей своей, скромно сказать, неприхотливости.

«Установили правило уходить со двора только после пяти часов вечера и то с билетами от ротного. А ротные так, зря, билет не дадут, всегда им нужно отчет, куда ты идешь. А без билета никуда не уйдешь, потому стены очень высокие, и через окно тоже не вылезешь, и казармы представляют собою тюрьму. Решеток, правда что, нет, и для посторонних ничего не заметно, но в подоконниках забиты толстые прутья, так что не только нельзя уйти из окна, но даже и головы не просунешь. Так и сиди, как арестант. В пять часов, окончив работу, придешь, поужинаешь и не знаешь, куда девать эти два часа, — поверка у нас в восемь часов. Белье помыть — не всегда захватишь места, как команды у нас до тысячи человек, а удобства для мойки всего на восемь человек; и когда ни придешь, там уж всегда стоят и ждут места. Воды тоже всегда недостаток, не только для стирки, но часто даже и пить нечего. Посуда — гнилые кадушки и сильно воняют гнилью. И живешь так, как какой-нибудь арестант. В праздники до поздних часов приходится пользоваться билетом не более одного раза в месяц и то при хорошем поведении. Тогда, не позднее двенадцати часов ночи, должен явиться к дежурному офицеру, и он отмечает, кто в какие часы явился, и утром докладывает командиру.

А питаемся мы небогато. Утром греют воду горячую, а она с песком, потому эти кубы вмазаны наглухо и их почти никогда не чистят. Чай и сахар мы должны покупать на свои деньги, а на завтрак варят кашу из пшенной крупы и очень жидкую, почти что одна вода, сала никогда не бывает, только зведочки сальные плавают. Это не завтрак, а просто помои. Хлеб всегда черствый, напеченный на неделю вперед, и очень кислый, а из-под нижней корки идет пальца на два синяя полоса, и не укусить. С шести часов идешь на работу и работаешь до одиннадцати как проклятый, и твоего же брата поставят кричать на тебя. В одиннадцать пообедаешь одного борща, тех же помоев, как и на завтрак, перемены никогда не бывает. В армии, например, варят кашу, а у нас этого никогда не бывает, и даже того не берут, что полагается, благодаря тому, что некому всего этого контролировать. На обед на каждого человека полагается полфунта мяса, но они совсем не берут хорошего мяса, а только разные кости, жилы, легкое и печенку. И это не борщ, а помои, в которых легкое плавает, как пробки. В половине первого опять идешь на работу до пяти часов. А в ужин — утренняя каша, разве когда кулеш. В восемь часов поверка, а после поверки в черед чистить картошку на завтрашний день. Так и идет вся наша служба.

А провинишься — так карцер с мышами и с крысами. Крыс у нас много, полками ходят на водопой. Или лишают отлучек. Иль стоять под винтовкой, с мешком, набитым землей полтора пуда, на шее...»
Татьяна взглянула на тетку, та отвечала глазами: «Читай, читай дальше!»

«...А затем я пишу тебе о брате Евстафии, твоем родном дяде. Он отыскался и заслужил себе биографию. В Нолинске он пробыл три года и никому не писал, равно как и потом. Был бродягой, певцом, помощником повара на пароходе, потом в типографии, где и попал в организацию, и к этому последнему пристрастился, как и требует по справедливости наше время труда и необходимой отваги. У нас тоже, но потихоньку, на койках передавали, что будто бы даже во флоте, еще перед весной, поговаривали, но только я этому вовсе не верю. Мы сидим на цепи дисциплины, и цепь эту нам поодиночке не перегрызть, а скопом — доверия нету, не побежал бы кто и не донес. А гражданская часть, наш брат рабочий, действительно накалена и шипит без воды, потому на накал сыпятся слезы детей и матерей. Третьего дня я был отпускной и увидал своего брата Евстафия и твоего дядю после лет разлуки...» Татьяна немного запуталась.

— Брата и дядю, это один или двое?
— Все тот же Евстафий! Читай!

«Он всегда в себе заключал интерес, а теперь даже вдвое. Ты хорошо должна это знать, когда он один жил в Феодосии, одна благородная дама иссохла по нем и с тоски бросилась будто бы в море, а министр, ее муж, засудил его беззаконно в Нолинск, где вечная ночь и на улицах ходят медведи, а их не боятся. Посветят фонариком, да и мимо...»

— Тетя, а тетя! Да ведь это похоже...
— Похоже.

«А Евстафий отмалчивался про медведей. Говорит: «Это преувеличено», а я знаю, что верно, и верные люди передавали. А насчет министровой жены никак не забыл и называл ее «канарейкой»...»

Сомнения быть не могло: это о матери, и это тот самый Евстафий... Обе женщины были взволнованы. Если первая часть письма говорила сухо и горячо, то эта подступала к глазам; Татьяна, однако, сдержала себя и сквозь туман дочитала.

«...И говорил, что это несправедливость, и что они хотели бежать в Константинополь, и что он и теперь бы ее отыскал, но время не терпит, и надо теперь засучить рукава, что ты и сама можешь понять. Он теперь служит в порту, а в порту неспокойно; как и на фабриках, есть у нас повсеместно организация масс, и как, например, вовсе на днях арестованы были выборные от рабочих, то под давлением масс властям пришлось отступить, и называют уже день забастовки в понедельник четырнадцатого, о чем даю тебе весть. Давно не писал, но брат мой Евстафий меня растревожил, и я хочу, чтобы слова твоего дяди были красным набатом и играли красную зарю всеобщего нашего освобождения. Твой известный тебе дядя Макарий Стрельцов».

Адресат письма был неизвестен, и тетя Евгения осторожно хотела узнать у почтмейстера, откуда и кому было письмо. Татьяна заснула со смутными растревоженными мыслями, а наутро она узнала за достоверное, что четырнадцатого июня (день был обозначен в письме без ошибки) в Одессе разыгрались кровавые события. Накануне опять были арестованы выборные от рабочих, а когда толпа потребовала их освобождения, то на рабочих у завода Гана напали казаки, а потом забастовала сначала вся Пересыпь, а за ней и весь город. Передавали, что в понедельник начались столкновения с полицией, а потом и с войсками, а в ночь на пятнадцатое подошел броненосец «Потемкин» и выкинул красное знамя восстания. 

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (23:40)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий