Главная Обратная связь
 

Чудо с иерусалимской свечой.

Повесть "Красная смородина". [ 17-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Это последнее чудо с иерусалимской свечой, которая сама зажигается в храме, имело наибольший успех. Даша не знала сама, что фитиль окунули в раствор фосфора в сероуглероде. С интересом следила она за этой несложною операцией. Многим казалось, что на этот раз ничего не выйдет: все четыре свечи были поставлены рядом и — никакого огня. Наступило молчание; спокойно молчал и профессор, снявши пенсне. Но вот один за другим вспыхнули яркие большие огни. Только одна, последняя, не загоралась. Профессор бесстрастно и несколько вяло сказал что-то девушке. Она взяла эту свечу и повела ею в воздухе; свеча загорелась тотчас. Раздались аплодисменты, вздох удовлетворения пробежал по скамьям. Даша вспомнила знахарку Пафнутьевну и на минутку задумалась. Потом она тоже вздохнула, но очень тихонько и про себя. Вечером на пруду должны были на лодках «сжигать богов», Обе девушки отправились в парк.

— А ты разве тут учишься?
— Нет, куда мне еще! Это мой дядя, а я ему помогаю. Но я тут буду учиться. По химии.
— И я тут буду учиться. И тоже по химии, — сама для себя неожиданно прибавила Даша.

Наташа ей очень понравилась, и ей захотелось по-детски быть во всем как она. У Даши, собственно, не было еще настоящих подруг, все больше мальчики, а с ними — что же — как яблоки в куче! — толкаются холодноватым бочком одно об другое. Даше и в голову не приходило, что с ними можно было дружить по-настоящему. А от Наташи шел девичий запах, что-то таилось в глазах и оттуда поглядывало. Хотелось схватить ее руку и крепко, не отпуская, помять. Наташе, пожалуй, можно бы все-все рассказать — и про Ивана Егоровича... Бочком поглядела она на нее и начала:

— А я дня через три полечу за границу...

Наташа была изумлена, а Даша ей все, как и хотелось ей, рассказала. Но об Иване Егоровиче так ничего и не промолвила. И не потому, что не могла бы подруге сказать — какая же тогда это дружба! — а потому, что вдруг увидала, как Наташа и слушает, и думает о чем-то своем.

С минуту шли молча. На боковой, тихой аллее было безлюдно, мягко шуршали первые осенние листья, вполголоса переговаривались о человеческих, их пошевельнувших шагах. Налево поблескивал темный, глухой осенний прудок; этот не разговаривал, дремотная дума покоилась в нем. Воздух теснился к деревьям, посередине дороги казался разреженным, и это давало зарождавшимся мыслям терпкость и остроту. Даша не удивилась, хоть вздрогнула, когда Наташа тихонько сказала, никак не связывая этого с предыдущим:

— А у меня отец там умер. В Давосе. В прошлом году. Скоро год будет.

Даша при этом почувствовала, что на свете есть вещи, перед которыми надо посторониться даже любви.
В ранние сумерки, у старой, блекло-рыжей сосны на пригорке, Наташа спросила еще:

— Даша, а в бога ты веришь?
— Да нет... — протянула Даша, смущенная неожиданностью вопроса. — А ты?
— Ну конечно нет! — скороговоркой воскликнула и тряхнула головою Наташа; потом она резко сломала сосновую веточку и далеко кинула прочь от себя; потом они обе, молодые безбожницы, взялись-таки за руки и побежали к пруду — глядеть на «сожжение богов».

На пруду было людно и шумно; сжигали картонный цветной, шутовской иконостас; пели безбожные песни, и громче всех заливался пожилой усатый рабочий, писавший запрос о жрецах; у него оказался порядочный бас.

Арцыбушев был Дашей в первый раз недоволен, и в первый раз Даша увидела, как у него, под маской привычной любезности, отвратительно движутся скулы, набегая одна на другую. Однако же
Даше он пригрозить не посмел и не посмел помешать дальнейшим ее свиданиям с новообретенной, задушевной подружкой.

Профессор Синицын с племянницей жили в двух комнатах на Поварской; в академию он приезжал на трамвае. Кабинет его весь был устроен из книг: стены, простенки, перегородки. Но на окнах стоял целый рядок кипарисов, вывезенных им в прошлом году из Нового Афона. Они были очень красивы и придавали комнате, похожей на катакомбу, нечто отшельническое. Комната эта, закрепленная за ним для научных занятий, служила ему также и спальней. Он спал на небольшом диванчике с неоткидными деревянными стеночками — в голове и в ногах; они были сплошные, и оттого было немного похоже на коротенький ящик, в котором переносят цветы.

— И ни за что не хочет ни переменить, ни поставить кровать, — возмущалась Наташа.

У самой у нее комната была невелика, но хороша. Большое окно выходило на двор. Оно было высоко. Крыши теснились одна над другой, трубы взбегали, напоминая лианы, ободранные жестким укладом огромного города; окна глядели как входы в пещеры, тая за стенами частную жизнь. На дворе был асфальт и стоял одинокий, пышно разросшийся клен. Он развивал кипучую деятельность, и за эти три дня, в которые Даша глядела на него из окна, он был как фонтан: каждый день радуга, и все обильней и ярче. В комнате у Наташи была чистота и белизна.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:32)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий