Главная Обратная связь
 

Даша Говорная.

Повесть "Красная смородина". [ 3-я страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
По деревьям она лазила быстро, легко; подвижные ее, загорелые ноги между ветвей всегда находили удобное, ладное место; кожа на солнце тепло золотилась, сама подобная коже плода. Влезет и ждет, пока закрепят брезент у ствола; темные глазки повисли, немного скошенные, между листвы, губы в движении (есть было можно сколько угодно), сахарный сок блестит на губах, и вся задремавшая, тяжелая сладостью крона — как воздушный, сквозной, теплый шалаш. Сквозь зелень отсюда — кроны, стволы — кроны, стволы: точно взметенные вверх стога из душистых плодов.

Ветки трясти надо было легонько, одну за другой, чтобы падали сливы только созревшие. Даша была мастерица: короткий толчок — ветка за веткой — и сиреневый, розовый, синий дождик внизу… Иногда под ногой дрогнет корявая, узловатая ветвь, послышится хруст — Даша прижмется к стволу молодой, свободной грудью, схватится цепкой рукой и переступит на более прочную ветку. Но однажды, пришлось, все-таки рухнула Даша с высокой, раскидистой груши, подгнившая ветка не выдержала и подломилась. Как плод, перекидываемый с решета на решето, Даша упала не сразу, пытаясь схватиться за сучья и обрываясь. Ушиблась она, по счастью, не сильно, но вся ободралась — ноги и руки, шею и грудь; синее платьице было изодрано в ленточки.

Это падение для Даши осталось в воспоминании каким-то зелено-дымным костром, в котором все тело покалывали незримые языки огня. Странно, она даже ничуть не испугалась, ее одолел, взамен того, неудержимый, прерывистый смех. И даже когда отвели ее в школу и ставший серьезным заведующий, порывшись в кармане и выбравши ключ, отворял уже желтый шкафчик аптечки, а ей стало ужасно неловко и чуточку боязно за то, что испортила дерево, девочка все же давилась в кулак от душившего горло, досадного смеха.

Пастух-агроном занялся царапинами почти с педантической тщательностью. Лечебное это занятие было ему не в привычку, и он даже посапывал носом, сдержанно-густо вдыхая йодистый запах крепкими своими, полевыми ноздрями; Даше показалось — рядом посапывает молодая лошадка. Ей было больно — йод очень жег — и продолжало быть не по себе, но мягкая теплота тайно разливалась под кожей. Наконец он ее разрисовал до конца: синие ленты — вместо платья, узенькие струйки запекшейся крови, похожие на коротенькие веточки кораллов, буро-желтые йодные пятна — как смола на вишневом загаре ее разгоревшейся кожи — все это было пестро и забавно: кусочек доморощенного маскарада. Иван Егорович даже слегка отступил перед своим произведением и, почти как художник, прищурил глаза и тронул очки.

— Ну, Говорная,— сказал он,— разодолжила! Другой раз так не летай!

Он засмеялся и слегка ударил ее по спине, по лопатке. Девочка повернулась под его ладонью и выбежала вон. Иван Егорович спрятал назад баночку йода, вымыл руки под рукомойником, подошел к окну, где висело полотенце, и протянул руку, чтобы его достать, но вместо того оперся рукою на подоконник: в окне он увидал еще не ушедшую Дашу. Около нее была небольшая кучка ребят. Девочка звонко смеялась, рассказывала и, не в силах сдержаться, складывала руки на животе, от смеха покачиваясь. Иван Егорович внезапно чего-то вдруг рассердился — на себя не похоже,— хотел им крикнуть в окно, чтобы шли на работу, но удержался и продолжал глядеть, забыв про полотенце. Так незаметно руки его высохли сами собой, и ветерок из-за откинутой рамы длинным своим языком лизал не таясь его шершавую кожу.

А Даша сама, только когда ложилась спать, вдруг застыдилась по-настоящему, и уже не того, что сломано дерево, и не того, что Ивана Егоровича оторвала от работы, а чего-то другого, про что не сумела бы связно сказать. Этот нечаянный стыд с опозданием был очень короток и очень горяч: будто йодом мазнули внутри — под ребрами сердца. Впрочем, этот ожог, как и те, настоящие, очень скоро прошел, и Даша быстро заснула на жестком своем половичке. А ночью ей снилось, что она летает и падает, летает и падает. «А ведь я обещала ему, что я не буду больше летать!» — думала Даша во сне и тотчас сама себе говорила: «Нет, ничего я и никому не обещала!» — и летела опять: летела и падала.

Даша училась отлично, не по годам; молодой агроном ладил ее в Тимирязевку. Впрочем, их несколько было таких — выдвиженок. Зимою для них был отдельный урок, вернее, занятия, практика в лаборатории: нижний, полуподвальный этаж. Собственно, там происходили по осени работы, связанные с сушкой плодов, стояли чаны для обваривания в щелочном кипятке, два бокастеньких автоклава для стерилизации банок, наполненных черносливом, тощая, похожая на цаплю с отдельными торчащими перьями закаточная машина, на которой Даша ухитрялась запаивать крышки на банках до полуторасот штук в час, самодельный белильный шкаф, в равной мере пропахнувший серой и яблоками. В отдаленье, в углу, покоился без употребления коленчатый сложный кожицесниматель «Уникум».

— Никаких не надо нам уникумов! — говорил, как будто сердился, никогда не сердившийся Иван Егорович. — Это, может, для гражданина Ширинского кожицу надо было снимать, тонкий любитель был шкуры сдирать с нашего брата, так и плодовую шкурку не мог претерпеть.
— А ведь без шкурки нежней, говорят, и за границу, бывало, так отправляли?
— Все это видимость, глупость, деликатес! — И агроном ерошил очки и развивал своим слушателям теорию о витаминах, находящихся именно в кожице.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (12:25)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий