Главная Обратная связь
 

Душкина свадьба.

Повесть "Душка" - Глава XII - Страница 21
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Была и в лесу темная та же лиловость, а когда пепельно-розовое небо раннего вечера светило между стволов, на все вокруг ложился живой и прелестный оттенок, как легкие сны ушедшей глубоко под землю растительной силы. Вася вздыхал тогда и, достав папироску, курил ее медленно в странной забывчивости.
В одну из таких дальних прогулок Вася встретился с Душкиным братом, Гаврилой Гаврилычем; беззаботная головушка эта понравился Васе: вот кто был дома в лесу больше, чем дома! Со стареньким, еще кремневой системы ружьишком бродил он с утра до позднего вечера и знал наизусть каждый овражек. С Душкою внешнего сходства в нем не было, но голос был тот же грудной, негромкий и полный. В коротеньком с ним разговоре Вася узнал, что Душкина свадьба будет через две недели после покрова.

Теперь этот срок близился. И вот однажды, когда сидели все за вечерним длительным самоваром, а за стенами валил густой уж снег, похожий у окон на мешковатые стаи сумеречных кружащихся бабочек, бьющихся в стекло на огонь, прибежала из кухни Прасковья и, оживленная, предупредила о том, что придут сегодня сваты господ звать на Душкину свадьбу; она сама только вернулась оттуда.

— Гаврика видела,— торопясь, говорила она — Веселый, пьяный-распьяный, вот истинный бог! Бегает все, суетится, чулан у себя вот как разбрил, гостям чтобы спать, заботный такой, хоть бы всегда этакой был. Уж не чает, знать, как и день пропихнуть. Этот да завтрашний еще.
— Как, а свадьба послезавтра, что ли? — спросил Кирилла Матвеич.— Разве уж оглашали?
— Угу, уж два воскресенья, наполовину уж огласили. Барчуку-то вот интересно б поехать. И Душка, знать что, просила его... Весело, барчук, поезжайте. Интересно. Невеста с женихом, стало быть, будут на вышке сидеть, а мы на полупоезжане.
— Как так на полу, а те на потолке, что ль? — притворно, больше для Васи, пошутил Кирилла Матвеич.
— Да что вы, Кирилла Матвеич, ну вот, как у Свиридона, помост, стало быть, для князя с княгиней, а мы за столом честь честью, как следовает, пировать будем.
— Это Гришка-то князь! — рассмеялся Кирилла Матвеич. — Вася, поедешь?
— Нет, не хочу.

И Вася, конечно бы, ни на какие торжества не пошел, но, пока не подъехали несколько позже прямо к балкону на розвальнях и с бубенцами сваты и дружки с полотенцами через плечо и началось по старинке, с присловьями и убеждениями, обряд приглашения, Вася имел еще время подумать; терпкая горечь опять забродила в нем, и захотелось испить чашу до дна.

Два эти дня: пир у невесты и жениха, толкотня за столом, угощения, говор и теснота, сплюснутые лбы и носы навалившихся с улицы в окна мальчишек, пар от дыхания и от горячего кушанья, запах водки и табака и отсыревших тел и одежд — все это было кошмарно, дико, бессвязно. Васю сажали, как важного гостя, под образа, давали ему даже тарелку и вилку (но без ножа), усиленно угощали, и он принимал участие во всех церемониях: клал бабушке на кашу, платил за величанья, принимал в дар полотенца, отдаривал, но делал все это почти механически; на него было устремлено немало глаз любопытствующих, но он их не замечал.
Скупо и почти недоброжелательно следил Вася обряды, сменявшие один другой издревле предопределенною чередою, не вдыхал он в них поэзию живой, дошедшей до нас старины, а если и воспринималась она, то с дикой ее, трагической стороны.

Но что он видеть не переставал и не только видеть, а ощущать всей совокупностью чувств, это была она — Душка, невеста, княгиня. Он отделял ее от кошмара, сопутствующего ей, и странно, точно бы не было для нее ни давки и тесноты, ни тяжелого воздуха, ни гула крепких речей; движения ее были (или так Васе казалось) легки и свободны, взгляд ясен, дыхание не стеснено. Кто же она? что? Вася быстро и сильно пьянел и с непривычки, и от убийственного чередования водок — зеленой и красной. Кто же она? Или и вправду душа — пленная в жизни, но вечно свободная?

С Васею Душка была очень проста и мила; ничего особенного она ему не сказала, но в каждом движении ее, к нему обращенном, в слове, во взгляде была такая открытая ясность и... благодарность.

Полюшка успела Васе шепнуть: «Вот радость-то, что вы тут, а то Душка все убивалась, что вы в обиде и не пойдете, так в полотенце и плакала. (Васе припомнилось, что и Полюшка сама, прощаясь с подругой, рыдала навзрыд.) Мамаша ее будто бы круто с Любовью Петровной поговорила». Но Вася чувствовал сердцем благодарность невесты и за другое, он помнил: «минуточки наши...», и у него ныла в груди такая острая нежность и так точили воды ее, что рухнуть бы снежному кому и изойти, растаять в слезах... Но он сидел твердо и прямо и рассудительно отвечал на вопросы соседей. Он видел все и не мог ничем себя проявить, точно был зачарованный. Вскочить бы на лавку, на стол и закричать, махая руками, чтобы спугнуть и прогнать и эту птичью громаду, чтобы в трубу, один за другим, туда, где запевала песни метель, и в окна, и в двери хлынула вся эта плотно осевшая чернота; и, распугав, найти, как тогда в лесу, как орешек, как белочку, Душку — свою, одну. Но не было сил для этого подвига, была вместо них, напротив того, неподвижность, было одно созерцание злой, веками длящейся сказки, открытой непостижимо, но и в нем зачаровавшей всякое действие.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Воскресенье, 14.03.2010 (12:33)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий