Главная Обратная связь
 

Движение вовне.

Повесть "Красная смородина". [ 14-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Впрочем, была и еще одна встреча, а стало быть и прощание. На этот раз оба они были дома — и тракторист Андрей Николаевич и рыжеволосая его Катюша. День был погожий, урожай был хороший, оба они были молоды и весело встретили Дашу. К путешествию ее оба они отнеслись просто, без самомалейшей трещинки.

— Ну, выглядывай там все хорошенько! — говорил Андрей Николаевич и открывал крепкие зубы, которым сейчас одного не хватало — крепкой, с желтинкой, антоновки.

Даша заметила, что у Катюши под ситцевым платьем круглился живот. Она не ошиблась. Можно бы было подумать, что, работая в яслях, между детей, она и сама невольно пустила побег...

— Вот, девушка, что, — сказал на прощание Андрей Николаевич, — поищи-ка ты мне там каталогов... — И он стал объяснять, что ему надо: рисунки там хороши, а у него есть свои мысли... Даша знала его тайную страсть к изобретательству.

Тракторист Петру Афанасьичу также понравился. Старый слуга долго жевал, как отъехали, ниточкой губ и наконец произнес, больше сам для себя, как бы давая официальный оттенок мыслям своим, раз они произносятся вслух:

— Отчетливый, я говорю, человек. Видно, что шарик работает! — И он тронул свой лоб цвета перчатки. — Его бы, я говорю, на отруб хороший, вот где процвел бы он замечательно.

Даша взглянула на спутника не без удивления. Впрочем, была она слишком еще молода, чтобы полюбоваться как следует, как одни и те же вещи разные люди воспринимают по-своему; только с годами яснеют глаза для этих реакций, подобных реакциям в колбе. Только там результат есть результат, а тут он зависит равно — и от воспринимаемого, и от самого воспринимающего.

Даша, конечно, ощутила и это, но смутно, в полутени: во-первых, была молода, а во-вторых, ее восприятие слишком занято было другим; в ней шла реакция - индивидуальная. Даша думала о каталогах. Странное дело — хотела об этом сказать Ивану Егоровичу и промолчала; ни звука и он. А Андрей Николаевич сам и, напротив того, ни единого звука ни о каких «прививках». И один был невесел, когда, пожалуй, надо бы было хоть сколько-нибудь и порадоваться, а другой будто брат, и Катюша — другая — будто сестра. Неужели же эти придорожные люди больше, чем он, преданы делу и неужели они спокойнее ей доверяют?

И понемногу движение этих мыслей и сопоставлений, сначала туманя сознание, стало его прояснять. Но это была не чистая логика. Реакция чувств шла более бурно и, как всегда, обогнала неповоротливость мышления. Как солнечный луч, прорвали они пелену облаков, и увидела Даша лужайку, залитую солнцем, и как если б ее знала всегда.

Эти минуты, когда Дашу трясло на тележке, как потряхивают пробирку в руках, чтобы реакция шла энергичней, открыли для Даши то чувство, которое — давно уже! — было между ними обоими. И его называть даже незачем: оно было в ней! И Даше теперь было понятно и обоюдное их косноязычие, и как бы далекость, и подобие обморока ко всему остальному, что прямо их не касалось, и самая, эта тревога и недоверие — о возвращении...

И все это Даше открылось в движении, и запело движением. Движение было вовне: таратайка, дорога, движение было и в будущем: заграница, и новые люди, и возвращение, которое ясно стояло на горизонте, как за леском недальняя церковь; но движение главное было внутри: Даша слышала ухом — не как вырастает трава, а как сама она выросла; это было — одновременно таинственное и вековечно простое явление роста. Московские Дашины дни были пестры; немного они ее закружили. У Арцыбушева в доме бывало много народу, дело о паспорте он вел энергично и сам собирался с Дашей лететь. Перспектива лететь Даше ударила в голову, она уже видела землю внизу — как передвигаемый коврик.

Дашу одели по-городски; очень ей было неловко первые дни, но также неловко было бы ей и оставаться в простеньком своем платье, в грубоватых деревенских башмаках: все вокруг были одеты иначе. А помаленьку Даше уже и приглянулось. Раза два или три украдкой взглянула она на себя в зеркало и сама себе... понравилась.

С каждою новою тряпочкой что-то, похрустывая, переменялось в ней и внутри; уследить, что и как — ей было трудно, и вовсе не потому, чтобы у Даши не хватило внимательности, а потому, что и этот сидящий в ней наблюдающий сам непрерывно менялся. А Арцыбушев, талантливый циник, холодный и умный, для которого жизнь и интрига были синонимами, знал дозировку и отпускал капельки яда в строгой пропорции, по точно выверенному рецепту.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:19)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий