Главная Обратная связь
 

Эмигрант - классовый враг!

Повесть "Красная смородина". [ 10-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Владимир Ширинский, магнат-эмигрант, неизвестным путем доставивший дочери это письмо через своего лакея Петрушку (так и писал: «Петрушка тебе передаст, я на него полагаюсь»), на двух недлинных страничках ей сообщал, что только недавно будто бы ему удалось установить, что Даша жива, что все дело о выезде ее за границу устроит в Москве адвокат Арцыбушев (у него же деньги в валюте), что на Петрушку во всем можно ей положиться. О себе Ширинский писал, что он уже плох, что ему хотелось бы видеть дочь перед смертью, что у него порядочно денег и вилла близ Ниццы, что он оставляет ей полную свободу («как тебе заблагорассудится») — остаться ли с ним или вернуться.

 Даша, пока все это читала, была исполнена только негодования: какой он отец — бросил, бежал! — теперь эмигрант, классовый враг! Но когда дочитала до слов «как тебе заблагорассудится», у нее дрогнуло сердце, и не об «отце», а о себе — вдруг зажужжал аэроплан, вдруг увидала людей на вокзале и желтоносую, в клетчатом птичку: заграница — живая, не миф — распустила пред нею свой радужный хвост. Мысли и чувства Дашины быстро мешались и перебивались. У нее был отец — казалось бы, радость какая! Но радости не было, даже была определенно досада. Смутные ощущения раннего детства внезапно в ней пробудились туманным желто-зеленым пятном, а то промелькнет кисея... Быть может, это была минута ее пробуждения в далекой кроватке; также, быть может, это была и колясочка в дымно-зеленой аллее старого парка... Ночь беготни, гари и дыма зашевелилась в сознании, как головешка в закрытой печи. Как очутилась она на опушке Копьевского леса?.. Ничего не известно. Даша даже всплакнула, уткнувшись в подушку: «Не хочу я другого отца! Никифор-отец — родной мой отец!» Как же сказать и что теперь делать?

Перед рассветом Даша заснула, но сон ее был чуток, некрепок. Телушка во сне странно в ней переплелась со своим — приключившимся. Даша в кустах ищет пропавшую телку. Все, как и днем. Она раздвигает орешник и видит, как по поляне, как нарисованный, волк - хвост разостлало по ветру - тащит телушку, у ней шея висит и болтается по земле голова... «Отдай мне телушку!» — кричит ему Даша, а он остановился, телушку к сторонке, и замахал ей котелком, а ноги в штанах, и штаны будто в полоску... И слышит вдруг Даша во сне (и сквозь сон), как замычала к ней телка, поднявши свою отбитую голову... И Даша проснулась.

Телка мычала. Даша не сразу вскочила, думала — все еще сон. Но явственно телка продолжала мычать под окном, голос у ней был недовольный, что ее долго не слышат! Даша вскочила и выбежала за порог. Голова у телки была цела, и шершавый, теплый язык мокро лизнул заспанную Дашину руку. Даша обрадовалась и на минуту забыла все свои злоключения.

Когда она выходила из клети, закат чуть розовел. Ракиты стояли как вырезные. Ни одна птица еще не просыпалась, ни один листок не колыхался. Босые Дашины ноги ощущали прохладу земли. Непроизвольно, не думая, Даша пригнулась и сняла у колена прицепившуюся соломину; она повертела ее в руках и кинула прочь. Сон ее миновал, она точно умылась, и на душе было чувство, похожее на ветерок освобождения. Телка от волка ушла, и самые думы из головы надобно выкинуть прочь!

Не заходя даже в избу, Даша перемахнула речку и быстро-быстро пошла по направлению к Ширинскому. Был праздник, от школы свободна, домашние встанут попозже - можно успеть и вернуться: она никуда не поедет, отрежет начистоту!

На лугу лежала роса. Было похоже, что тут не ступала нога человека. Легкие паутинки, предвестники осени, также слегка были отягощены невидимой влагой. Но и невидимая, она прогибала эти воздушные нити и заставляла их слегка поколыхиваться. Подобная этой, неуловимая роса ложилась, отяжеляя, и на Дашины мысли. Еще четверть часа назад, казалось ей, отмахнулась от наваждения, но вот она на том самом месте, где ее покинули крошечной девочкой, много лет тому назад. Что бы с ней было, если бы этого не произошло, и отец взял бы ее с собой? Говорили, что он скрылся пешком, переодевшись. Нити младенческого ее существования были оборваны, и перед нею возможность — снова, через пространства, их перевязать с тем бытием, которое ждет ее за границей... Она смело рвала паутинные нити, но в собственной груди ее ткалась паутина, она замедляла шаг и потихоньку раздумывала, сама не замечая того, что она глубоко размышляет.

Так бывает всегда, когда мысли не есть одна чистая логика, а когда все существо человека ищет какого-то нового расположения всех своих членов, а мысли, подобно одеждам, лишь выгибаются складками, натягиваются и опадают; мысли тогда, забывая о логике и о принципах, только покорствуют, как частное покорствует общему, внутренним этим телодвижениям ищущей жизни. Тогда то же самое происходит и с чувствами: «хорошо или плохо» — ощущение это перестает быть каркасом для чувств; и так же, как мысли, покорно они изменяют окраску тонов и полутонов. И если подобное движение вод готово порой унести и стойких, окрепших, определившихся, то что же сказать о крестьянской шестнадцатилетней девушке Даше, внезапно ставшей «барышней» Дарьей Владимировной?

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:11)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий