Главная Обратная связь
 

Фаддей Никодимыч.

Повесть "Красная смородина". [ 8-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
В пяти верстах от Копьева лежало село Ширинское-Шарик. Сложное это наименование произошло от известной дворянской фамилии и от имени неведомой миру, но увековеченной дедом последнего владельца имения любимой собачки супруги его, урожденной графини Бибиковой. Бибиковы были в родстве с сыном знаменитого Суворова, Александром Александровичем, генерал-губернатором в С.-Петербурге. Семья эта хранила русские традиции и, вопреки модному галломанству, давала животным простые, деревенские прозвища. От них и попал к нашей графине прославленный Шарик. В один из наездов в Ширинское эта собачка здесь прихворнула желудком и, несмотря на все старания ветеринара и вызванных из губернского города врачей, приказала долго жить. Все формальности по переименованию села из просто Ширинского в Ширинское-Шарик были проведены законным порядком. Так и живет, и в наши революционные дни, имя невинной страдалицы собачки!

Ширинское-Шарик — это также и имя совхоза, раскинувшегося на обширных полях бывшего имения. Но кроме совхоза, находившегося в тесных сношениях с Копьевскою школой, был и другой, теневой, центр бытия на селе; назывался он скромно, лояльно: чайная «Гусли». Чайную эту в аренде держал (и аренду платил образцово) местный крепыш, Фаддей Никодимыч.

Человек этот был исполнен житейских талантов: был оборотист и ладил со всеми без исключения. Под образами в просторном дому его аккуратно была развешана целая серия лозунгов, вплоть до призыва вступать в ряды ВКП(б). Портреты вождей обрамляли с ласкающей глаз симметрией любезное сердцу хозяина свидетельство от консистории с синей фигурной печатью, выданное за беспорочное несение службы в качестве церковного старосты в течение четверти века.

Эту почетную службу он нынче оставил, но в оскудевавшую церковь и теперь постоянно ходил, нося под мышкою аккуратно сложенный коврик — для гигиенического коленопреклонения. Он становился неизменно у клироса и подпевал тем же хриповатым баском, в котором нетрудно было узнать интонации «Интернационала», когда в торжественных случаях он выручал многоголосый хор, не знавший всех слов пролетарского гимна; Фаддей Никодимыч твердо знал его наизусть, не хуже псалмов праотца нашего, царя Давида.

Вернувшись домой, он самолично вытряхивал коврик, мыл руки, чадам и домочадцам делил серенькую, по нынешним временам, просфору, а от нее непосредственно переходил к пирогу, который был уже значительно побелее. За пирогом восседала семья, по-воскресному убранная и причесанная. Семейка была, скромно сказать, пестра: от розовощекого комсомольца до худенького, прыщавого юноши, официально пребывавшего в Киеве в каком-то мифическом фабзавуче при «объединенной фабрике мягких корсетов (!)», а на деле учившегося в полулегальной, но отнюдь не мифической духовной семинарии, которую отец в своем интимном кругу неизменно величал академией.

Судьбы хранили этот многовместительный дом, в котором возносили молитвы в дни советских торжеств и выкидывали на коньке красный флаг — на пасху и на рождество. Эластичность Фаддея Никодимыча была столь велика, что про него, смеясь, говорили, будто бы он предвосхищает важнейшие мероприятия власти. Так, например, стоило в этом году поднять в столичных газетах вопрос о непрерывной рабочей неделе, а Фаддей Никодимыч уже улыбается в ус:

— У нас-то торговая неделя давно уж и непрерывно осуществлена-с! Кто на что может пожаловаться? Отказу у нас не бывает! В трудовые часы сияния солнца и в ночной пелене-с — жаждущего трудящегося всегда готов утолить и согреть. Долгом своим почитаю быть неизменным слугою-с трудового народа!

И не хвастался Фаддей Никодимыч: согревал, горячил и веселил. Такова была эта «чайная»; таков был хозяин ее — арендатор Фаддей Никодимыч, печальник трудящихся. Знали его и к нему наезжали порою издалека; в стеклянной подслеповатой его «галдарейке» с пучками лекарственных трав на гвоздях, мешочками, свертками, тючками из аккуратной рогожки — под лавкою и по углам, с широкой картиной в позолоченной раме, изображавшей лежащую с книгою женщину (копия известной, по правде сказать, пошловатой картины, извлеченная из господского дома), — там всегда находилось местечко, чтобы раскинуть кровать для приезжего гостя. Изголовью кровати надо бы быть к простенку, украшенному живописною женщиной, но Фаддей Никодимыч бывал неизменно заботлив к гостям и выказывал тонкое понимание по части эстетики. Чтобы подушка не провалилась, у свободного края походной кровати он не ленился подгородить старый, точимый червями комодец: головою возлегши к нему, гость, таким образом, мог любоваться очаровательным зрелищем — в меру своих законных желаний.

— Грешен! Люблю образцы высокого художества, да-с! Люблю осязать глазом своим полногрудость изящную, не виноград, а чистая дынька-с, ароматическая.

Гость разделял вкусы хозяина, но все же немного смущался.

— А вы не смущайтесь, я вас утверждаю-с. Конечно, повесить такое — в горнице, рядом с лозунгами — неделикатно, да и под киотом тоже, скажу, неподобно, ну а в штатском, сказать, уголке, — веселит, и чувства, опять же, достаточно нежит. В лунном сиянии лучик скользнет, например, — благородно, уютно-с! Откровенно сказать, совпадает с мечтаниями.

Гости у Фаддея Никодимыча были весьма разнообразные: диапазон его интересов был очень обширен. Однажды пожаловал гость и из далекой Москвы: это было событием.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:09)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий