Главная Обратная связь
 

Гора Митридат.

Повесть "Феодосия". Глава IV - Страница тринадцать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
Со старенькой деревенской терраски, куда они перешли, виден был порт и корабли. Небольшой зеленый бульвар казался игрушечным; такой же забытою кем-то игрушкой стоял на бульваре памятник Александру III, Генуэзская башня, изгрызенная веками, рядом с ним была как ихтиозавр рядом с дельфином; эти два памятника на крохотном кусочке земли создавали густое ощущение времени. Татьяна легонько вздохнула; это был полуосознанный вздох о краткости человеческой жизни: юности свойственно импульсивное это сжимание сердца. Тетя Евгения называла племяннице горы, дома.

— Это форпост, — говорила она, звеня серебром на руке по направлению как бы нарисованных, одна над другой, черепичных крыш. — А это гора Митридат. Там между колоннами — видишь?.. это музей, по проекту самого Ивана Константиновича...
— Вы, тетя, всех знаете, а я никого. Какой Иван Константинович?
— Ах, Айвазовский. Ну как же не знать! Он умер. Я повезу тебя в его галерею... — И она начала распространяться об Айвазовском.
— Так что же там, между колоннами? Вы начали и не досказали.
— Фанагорийские львы! — воскликнула с новым одушевлением Евгения Васильевна. — Их привезли на пароходе из Керчи. Там тоже гора Митридат и раскопки. Хочешь, поедем? У меня есть оттуда слезницы, я тебе покажу! Я часто думаю о женской судьбе того времени...

И Евгения Васильевна вдруг перешла к истории Татьяниной матери. У нее была своя логика.

— Ты уж большая теперь, тебе это можно... Да и ничего в этом постыдного нет. Все это наше подлое время с условностями и предрассудками. Вот почему я всею, всею душой за эмансипацию женщин! Жизнь, дорогая Танюша, одна, и жизнь коротка!

Это последнее восклицание тети Евгении тронуло девушку, оно тайно совпало со смутным ее ощущением, вызвавшим вздох.

— Он не был матрос, он был музыкант и певец, то есть рыбак. Он был красив, очень, Татьяна, красив! Я девчонкой была и его целовала во сне, и не стыжусь! Он приносил к нашему дяде — мы жили у дяди — свежую рыбу и там на кухне болтал. Он был и суров, не был болтун, но у нас он любил расположиться... И он пел и играл на окраине, он был очень беден, ну, знаешь, как в сказке... а мы как принцессы, и Ольга так хорошела, так хорошела при нем! Она ведь немножко всегда была подмороженная, а тут — не узнать, и глаза становились как бархат... А львов-то тебе, пожалуй, не видать. Возьми-ка бинокль! — И тетя Евгения, как девочка, побежала в комнату.

На пороге она споткнулась и упала, проехавшись руками по полу; серебряные обручи глухо зазвенели, как если бы кто неосторожно потревожил сокровища в гробнице самого Митридата. Татьяна испуганно бросилась к ней и, обняв, подняла ее с пола. Она увидала смеющееся лицо и слезы, смочившие щеки. Слезы не капали, и Татьяна сообразила, что и побежала-то ее неугомонная тетя только затем, чтобы там незаметно вытереть их. Она обняла и с искренним чувством ее поцеловала.

— Да вот он, на столике,— сказала Евгения и вместе с биноклем прихватила кружевной свой скомканный платочек.
— Ну что там долго рассказывать! Ах, да! Он еще был канарейщик! (Татьяна тотчас ощутила знакомый ей с детства запах канареечного семени и увидела мать у тонюсенькой клетки; там над чашечкой свежей воды нахохлился желтый пушок канарейки Мимозы, — бедная мама!) И вот раз в воскресенье... дядя уехал к себе на плантации — он поставлял для Стамболи! — мы убежали к Евстафию... ну, рыбаку, и он нас угощал: сам зажарил нам рыбу, а потом мы пили чай без ложечек и с баранками. Ах! Не знаю, поймешь ли ты! На солнце плавала пыль и пахло рыбой, а канарейка пела, как солнечный луч. Я была очень мала и глупа, но я догадалась, я увидала подсолнух на огороде и сказала, что хочу его поглядеть. «Пусть они поцелуются, — подумала я, — а потом, когда уходить, и я его поцелую...»

Позже Татьяна разглядывала слезницы из Керчи; это были узенькие слюдяные, мутно-серого цвета фиальчики, в которые плакальщицы собирали, идя за гробом, слезные капли и хрупкие эти сосуды оставляли в гробнице; смутно возник образ прабабки-монголки. Тяжелые грузные, полные перемен, проходили века, слезы усохли и въелись серыми пятнами в стенки. У тети Евгении в двух из слезниц стояли гвоздички, и, невзирая на всю алую их жизнерадостность, невольно этот цветок стал для Татьяны скорбным цветком. Слезницы сейчас у нее не было, и слезы свободно катились одна за другой из-под бинокля. Она слушала повесть о матери, о канарейке и глядела сама на узких бокастеньких львов, головастых и гладко облизанных временем; их было два, в каждом стекле по одному. Они были влажны и зыбко туманились, как и глаза, как и стекла бинокля. Непривычно ей плакать, но она этих слез не замечала.

— А потом... Это уж было совсем романтично. Это придумала сама Ольга. Мы вместе удрали из дому — на рыбную ловлю, на ночевку! Ах, рыбы какие под месяцем! Я даже и про влюбленных забыла. Морская вода так и хлещет по голым коленкам, юбка мокра, и море необыкновенное. Ольга нагнется ко мне и шепчет: «Я убегу! У меня ожерелье... Прямо в Константинополь... Честное слово!» И знаю, что никуда не убежит, а сладко и жутко. «Я, говорит, не могу больше жить с этим сводом законов!» Ты извини, ты не обижайся, я очень твоего отца уважаю, но ведь он же... реакционер! Терпеть ненавижу!

Татьяна опустила бинокль, слезы ее остановились; карандашный горбатый силуэт реакционера возник на дне ее глаз.

— Да, да! Я не говорю... Конечно, муж и все прочее. Ему донесли, кто-то из обывателей поусердствовал. Мать твою вызвали по телеграфу. Ну все это пусть! Но ты знаешь, что музыкант тоже исчез из Феодосии... административным порядком.
— Это не может быть! — вскипела Татьяна.
— Танечка, это был факт.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:33)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий