Главная Обратная связь
 

Город Мещовск.

Повесть "Красная смородина". [ 6-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Мысли у Даши о загранице очень двоились, а то и троились. Наши враги — буржуазия, наши союзники — пролетариат, — все это крепко сидело и не вызывало сомнений; так же крепко сидело: высокая техника! Но и еще — журнал путешествий, из номера в номер, неустанно тревожил воображение. Путешествия, бури, аэропланы, неизведанный мир диких зверей...

В юности часто случайно запавшее слово пускает в душе корешки; приютится оно, незаметно сначала, где-нибудь на самых задворках — возле плетня, на огороде, а потом, глядишь, куст, а с годами — шумит как вольное дерево по ветру и зацветает каждую весну купами пышных цветов... Даша попала однажды в городе, вместе с Никифором, на железнодорожную станцию: у него были дела на товарной. Мимо шел поезд, остановился на три минуты. Даша глядела, как из вагонов вылезли люди — смеялись, ходили; ей было все интересно.

— Город Мещовск! — сказал господин с толстым брюшком.— Раньше торговый был город, а теперь одни только яблоки.

Даша обиделась и отошла: «Приехал бы в школу к нам - поглядел!» — подумала она с некоторым вызовом, но ничего не сказала и отошла; и не эти слова в ней проросли: брюзжанье не прорастает! Два пассажира и девочка в коричневом клетчатом платьице говорили поодаль на неизвестном ей языке. Они были оба в белых штанах, волосы гладко расчесаны сбоку, будто только что вымыли голову; один был высок, с далеко откинутым лбом и сильно выступавшими надбровными дугами, у другого лицо - как у горбуна, хотя он и не был горбун. Девочка Дашиных лет походила на перелетную птичку, на минутку присевшую передохнуть, и носик у ней был чем-то желтым запачкан; за окошком вагона торчали две белые лилии. Даша глядела на них, раскрывши глаза; перелетная девочка глядела на Дашу. Старшие заняты были своим разговором. Вдруг Даша услышала фразу по-русски.

— Всякое движение — благо, — сказал человек с лицом горбуна и глухо закашлялся.— Движешься, — значит, живешь.

Девочка в клетчатом платье к нему подошла, тронула руку. Дали звонок, прогудел паровоз, и машина поехала. Около лилий в окне мелькнуло лицо — наверное, дочери горбатого этого негорбуна. Даша девочка умная, и Даша жива: все в ней в движении. Она поняла и почувствовала, как смешаны горечь и радость. Столько пахнуло ей сложного в этом коротком! В сложностях Даша совсем не привыкла копаться, впечатление это так же просто она в себя приняла, как если бы съела свежее яблоко. Но яблоко съедено и «витамины» в крови, то есть в самой сути всех сутей.

На обратном пути, как всегда, заехал Никифор к трактористу Андрею Николаевичу. Они увидели его, не доезжая до хаты. Он привстал на своем жестком сиденье, и, сама громыхая по пыльному большаку, видела Даша сегодня двойное движение, как никогда не доводилось ей замечать: машина, пыхтя, ехала по полю, а на машине стоял и двигался меж облаков тракторист Андрей Николаевич; и он себя чувствовал там так же точь-в-точь, как у себя под ракитой. Еще издали он закричал:

— Никифор! Дашутка! Здорово! Вы там никого не найдете, Катя теперь работает в яслях.

Подъехав, он отцепил из-за пояса ключ и дал его Даше.

— Отложены! Что к нам давно не бывала? А ключ схоронишь под камень, у порожка положен.

Никифор поил коней у ручья, Даша достала журналы, спрятала ключ; под камнем лежал холодок. Лошади, фыркая, пили студеную воду; пили неспешно, как бы пожевывая. По временам они отрывались и медлили, наслаждаясь прохладой. С их невысоко поднятых морд, из-за неплотно прижатой губы срывались и падали тяжелые капли, капли не были круглыми и формой своей напоминали ей грушу. Так, по-особому, нынче видела Даша привычные мелочи. Она и сама напилась после коней и слышала, как шевелятся губы ее в журчащей воде; пила бы, не отрываясь пила.

Даша скоро забыла про станцию и про людей, у которых пробор блестел будто мокрый, и про клетчатую девочку с желтым, испачканным носиком; и еще крепче забыла она, что отец этой девочки — она догадалась — болен и едет лечиться; жизнь отбирает свое, то, что потребно для жизни. Но уж наверное только казалось, что позабыла — эти слова про движение, и самое в них замечательное — это то, что они прозвучали между чужих, непонятных ей слов, будто сама заграница что-то сказала по-русски. Спросить бы у Даши, отчего через несколько дней она попросила Ивана Егоровича показать ей немецкие буквы и вообще ей помочь в этом деле, Даша сказала бы просто: «Так, захотелось чего-то!» А тут еще аэроплан!

Про аэроплан только слыхали, только читали, и вдруг. Был август, работы в саду в полном разгаре. Даше было поручено тонкое дело: окулировка. Надобно было привить спящим глазком десятка три молоденьких яблонь. Иван Егорович сам нынче привез от Ширинского (где был пастухом) несколько свежих побегов особой разновидности апорта. Работу они разделили поровну: у кого выйдет лучше!

— Это, Даша, тебе не корову доить, — смеялся заведующий,— дело это потоньше!

Он иногда любил над Дашей подтрунивать. Но и Даша не оставалась в долгу:

— А давайте и там объявим соревнование! Я погляжу, как вы доите...

Даша с садовым ножом обходилась с мальчишеской ловкостью. Кривой этот нож, специально изогнутый, был как живой между живыми пальцами девушки. 

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:05)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий