Главная Обратная связь
 

Гри-гри.

Повесть "Феодосия". Глава IV - Страница двенадцать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
Татьяну немного с дороги качает, и это приятно: как если бы приехала на корабле... Впечатления этого первого дня бегут в беспорядке, но и в гармонии они — как эта листва, играющая на стене, перекатываясь и переливаясь: она убегает и остается и, оставаясь, не пребывает в покое.

После Джанкоя Татьяна считала: восьмая остановка; кто говорил — Феодосия, а местный люд ее называл: Сары-Голь. Этого местного люда, без стеснения забившего площадки и буфера, было множество: тут были евреи и караимы, греки, армяне-торговцы, рабочие, портовики; их перекличка между собой в утреннем воздухе — как солнце на гребешках мелкой волны или как в неводе рыбья пестрая чешуя. Все они сильно горланили и порывисто жестикулировали. Поезд, однако, тронулся дальше, и когда он уже тронулся, входная дверь с шумом открылась, и боком оттуда влетело красное шелковое солнце зонта. Одновременно чья-то за солнцем рука с целою связкой серебряных тонких браслетов сдвигала его, и из-за него на Татьяну устремились два черных глаза.

— Танька! Нашла! Это ты? Наконец-то! Там целый базар, едва пробралась!

За тетей Евгенией в открытую дверь было видно Татьяне целое скопище белых двойных полосок зубов: все было залито смехом! Невольно она и сама рассмеялась, но на улыбку ее горячим дождем обрушились быстрые поцелуи. Красная, со взбитой прической, наконец и она схватила тетю за руки повыше локтей и отодвинула ее от себя.

— Как ваше здоровье? — спросила она. — Откуда вы взялись?
— Какое здоровье? — недоуменно возразила Евгения и тотчас догадалась: — Ах, это ты про телеграмму! Да я ж наврала! А то бы тебя не отпустили.

И обе они принялись хохотать.

— Девочка тоже, гляди, хороша: как цветок! — услыхала Татьяна из-за дверей и залилась ярким румянцем.
— Поздравляю! — воскликнула тетя, ничуть не смущаясь. — У моряков, я всегда говорила, есть вкус. И одинаковый вкус!
— Пойдемте в купе!

Но и, входя в купе, Татьяна вносила с собою в зрачках молодого матроса, протянувшего крепкую руку поперек входной двери: у него были немного озорные, смеющиеся глаза и белые неровные зубы; тоненькая серебряная цепочка уходила по обожженной груди за воротник. В купе Евгения Васильевна, к изумлению Татьяны, радушнейшим образом кинула обе руки навстречу инженеру.

— Григорий Григорьевич, здравствуйте! Вот уж не думала застать вас с племянницей в тет-а-тете! Вы всю дорогу вдвоем? И не увлеклись моей Таней? Впрочем, куда вам, безнадежно, ведь вы сухопутный экземпляр! Надолго ли? Ну что в Петербурге? У нас тут кипит, как в котле. Одесса, слыхали?

Инженер улыбнулся, но на слова был несколько скуп. За обедом Евгения Васильевна опять его вспоминала, но уже называла его сокращенно «Гри-Гри».

— Этот Гри-Гри ни-чего, ни-чего не понимает, кроме своих прокламаций, массовок, кружков! Я сама это очень люблю, то есть, ты понимаешь, это огромное дело! Каждый из нас обязан принять в этом участие. В последнем номере «Освобождения»... Ты знаешь, я его получаю на библиотеку в каталогах книгопродавческой фирмы в Берлине... Мне, как начальнице гимназии, их доставляют безо всякой цензуры...
— Тетя, и вы пораженка? — спросила Татьяна, серьезно взглянув на нее; это слово в вагоне ее поразило, и она впервые сейчас, даже с заминкой, употребила его.
— Откуда ты знаешь? — воскликнула с живостью тетя Евгения. — Конечно же, да! Царизм осужден на погибель, и все это надо ускорить! И эти Гри-Гри и Ершов...
— Я не знаю Ершова, — ответила с некоторой суховатостью в тоне Татьяна.
— А этот матрос, что в вагоне! Ты уж забыла! Ваня Ершов.

Татьяна его не забыла. Пока они ехали от Сары-Голя (Феодосия тож) и Татьяна глядела на море и дачи, а тетя Евгения ей перечисляла: «Это Куломзиной... а вот Филадельфина... А это Суворин — терпеть ненавижу! А это милейшего Крыма... а это Ламзин!» — и пока мелькали дома и купальщики, Татьяна сердилась и... нет русского точного слова, чтобы передать, как сквозь сердце, как из развороченной пашни, прорастает молодая острая зелень, буравя пласты, и ничего с ней не поделать; так вот: и сердилась, и одновременно это зеленое безыменное «не!».

А когда сходили на «городской Феодосии» и с нее стали требовать смешную доплату в тринадцать копеек, а она не могла сразу найти у себя в сумочке такой маленькой мелочи, Ершов еще раз созорничал.

— С меня семь копеек, — сказал он, посмеиваясь, — семь да тринадцать—ровно двугривенный. На, получи!

Он кинул монету ждавшему сборщику, повел, расправляя плечами, и скрылся в толпе. Татьяна тогда растерялась и не успела его остановить; тетка беседовала с худенькой простенькой дамой в пенсне.

— Я зову ее «милый акафист» — толстовка! Она уж всегда за кого-нибудь просит. Туберкулез у нее, сельская учительница... Живет теперь здесь...

Татьяна от тетки скрыла свой странный, похожий на ветерок, мимолетный роман с Ваней Ершовым. Не ему ли писал этот матрос из Носи-Бэ?

— Так я говорю: и Гри-Гри и Ершов, — продолжала, мешая ложечкой кофе, Евгения Васильевна, — но только Ершов... Он уезжает нынче же ночью, — жаль тебе? Он удивительный парень, он понимает! У него тут роман, я тебе расскажу...
— Тетя, зачем мне романы Ершова? Ну, посудите вы сами! Тетя Евгения немного опешила. Она опустила глаза и задумалась.
— Видишь... — сказала она неопределенно и не продолжала.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:31)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий