Главная Обратная связь
 

Камни и души.

Повесть "Товарищ из Тулы". IX - 11.
Навигация по повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
IX

Замок Дубровник, осколок польско-казацких давних боев. Сорок комнат — в два этажа; крепкая круглая башня с витою, уступами, каменной лестницей. У подножия башни — темные груды: старая шахта. Здесь даже и днем — дико, черно. Унылый провал, острые грани и ребра дикого камня; каменный уголь — режущий глаз; и — ни травинки.

А там, позади сорока этих комнат, очищенных дочиста, пустых и унылых сараев, в разбитые окна шумит вековой дедовский парк. Он давно потерял свой уют, свои старо-панские чары. Он изуродован: рубкой, снарядами и озорством. Осколки от статуй в лунную ночь белеют как кости. Ветер свистит по диким прогалинам. Но и все же шумят еще дико-дремучие уцелевшие кроны. Но и все еще издали, или во тьме, на темных своих, неповрежденных корнях колышется он слитной, тяжелою массой.

На северо-запад, над самою шахтой, хранимая чудом, высится башня, сторожевой великан. Наружные стены ее изъедены временем: мох и лишайник внизу, выше, на круглых боках — седая полынь с горбатым изгибом стеблей, с трудом отличимых от корня, изредка цепкий, сухой кустик ромашки, кажется — возрасту им не короткое лето, а мерить столетиями: ровесницы башни, закостеневшее время.

Даша стоит наверху у окна; там ее комната, камера. Жесткий тюфяк, табурет; несколько книг на столе, фотография, лампа, Даша глядит в темноту: черный, буграми отвес; изрытое, черное дно. Даша стоит неподвижно. Сколько ей лет?

Когда она здесь и когда недвижимым столбом над землей ночь утверждает господство свое, время тогда переплетено круто, как отдельные волокна в тяжком канате, и нитей — в отдельности — не существует. Отдельность и «я» — бред, метафизика. Когда-то под солнцем, под ветром упруго тянулся и колыхался живой стебелек: детство и юность девочки Даши, но это не больше как сон. И больше такая — она не нужна. Она — волокно в крепком жгуте: время спрессовано. Тысячи нитей, раздельности нет; тысячи жизней спрессованы в ней. И когда так стоит в молчании ночи, наверху у окна, у себя, подобная статуе — также она неотделима от башни.

И нескрыто от Даши тогда — не только земля и то, что поверх, но и то, что под землей. С детства холодная жуть и холодный восторг заставляли ее трепетать, когда она опускалась в подвалы. Их было много, и собою они напоминали гробы. Массивные цепи в массивных камнях, холодные плиты, безмолвие, мрак.

Даша стояла и видела: толпы людей, гложущих камни — попеременно: казацкая вольница, гордая шляхта. И те, что сидели сейчас и выли, должно быть, — как если б сам ветер попал в заточение. Сколько прошло?
Может быть, полчаса. Даша была как колдунья, волшебница, как чаровница. Ловко она заманила врагов, и заманила Способного. Все трепетало на ниточке, но — ниточка к ниточке, и тончайшая ткань, хитрейшая сеть — сплетена. И буйный улов — запечатлен, запечатан. Давно ли?

Может быть, четверть часа. Немо, пустынно, как если бы не было ни единой живой души на десять верст. Засов — исполинский, стены глухие — четыре аршина стена. И Даша спокойна. Если бы девушке в ней и надлежит трепетать, то статуе в башне, напротив, приличествует — строгий покой.

Изумительно то — какое богатство свободного времени! Некуда деть. Можно его израсходовать — спокойно, неспешно. Ступени не гнутся и не скрипят. Холоден камень; камень изучен; не надо огня. Даша спустилась и перед камерой во втором этаже постучала.

— Дарья?
— Да, я.
— Можешь войти.

На старике была шапочка. Мягким веночком выскальзывали и завивались белые кудерки; подернуты были они зеленоватым отливом. Это не был колдун и не был святой. Скорее — алхимик, ученый. Призрачный и пристальный взгляд: пробирки, реторты; маленький тигель и горн; зеленоватое пламя медного окисла. В Сибири как гном — между руд и пластов, где в начале времен залегали хребты, рылись потоком долины — как капелька ртути — сам подвижной и весомый — там он нашел эту страсть к ископаемым, этот огонь, эту строгую пристальность. И на квадратных аршинах каморки он жил между горных твердынь, нося под своей слегка заянтаренной кожей без единой морщинки, — свой мир; мир первобытного лома и первобытного строя.

— Что тебе надо? Она не ответила сразу.
— Вам тут не холодно? — спросила она.
— Нет. Но зачем ты пришла?
— Кто мой отец?

Он положил на плитку щипцы и пододвинул ей табурет. Даша не села.

— И кто моя мать?
— Это ты знаешь.
— Нет, я не знаю. И почему они разошлись?
— Дарья, ты знаешь, что нет элементов — ни родных, ни чужих... Каждый есть сам по себе, и каждый с другими можно спаять.
— Не понимаю и не хочу понимать. Почему — они — разошлись?
— Старая химия знает и совершенно уединенные элементы, и очень легко сходящиеся. Есть у Гете роман, где вопрос о браке и о любви разрешается так. Есть основание и есть кислота — соединение, соль. Но вот кислота более крепкая, и основание изменяет, соединяется с более крепкой, а более слабая — улетучивается и одиноко грустит.
— Потому они и разошлись? И отец — изменил? Она говорила враждебно; он сухо.
— Нет, это старая химия. Я же думаю, что нет совершенно уединенного и нет элементов, которых нельзя бы было спаять. Все дело в условиях — в температуре, давлении...

Даша присела, она кинула руки к себе на колени. Так они полежали спокойно. Потом шевельнула — сначала полусогнутой кистью, слабо, неопределенно, как бы что схватывая, но не держа, отпуская тотчас, потом тронула воздух рукой, повела ею к деду.

— Дедушка, — тихо и мягко сказала она, — мне тяжело, и я с вами как маленькая. Мама моя умерла, отца я не знаю.

Он не шевелился.

— И мне... трудно мне... И хочется правды...
— Да... да... моя девочка, — пробормотал он невнятно. — И все-таки так: линии их пересеклись, если глядеть только сверху, но начертаны были они на разных листках, в разных пластах. И на листки дунул ветер — и разметал. А при давлении можно бы и спрессовать. Это война разделила и разметала.
— Какая война? — слабо промолвила Даша.
— Война... ты не помнишь. Японская. Твоя мать была за войну, за Россию...
— Конечно! — воскликнула Даша, вся загоревшись.
— А он был...
— Кто бы он ни был, я ненавижу его! Помолчав, Даша сказала еще:
— Я люблю мою мать, и я никогда ей не изменю.
— У вас одно сердце. Я знаю. Камни и души — это не так далеко. Я ими бренчу,— старик захватил горсточку острых, скупо блестевших камней, — да, вот бренчу, а думаю я... думаю я... о сердцах и о людях. И я хотел бы знать сердце того, кто — твой отец.

Даша вскочила; ей было трудно сидеть.

— Если оно только мне попадется...

Старик был задумчив; он, кажется, вовсе не слушал ее. Он продолжал говорить, и Даша сдержалась, приостановилась.

— Потому это сердце хотел бы исследовать, что это сердце подземного мира, который задумал — быть наверху. Там, видишь ли, многое иначе... на глубине.

Даша дрожала, ее охватило какое-то бешенство. Не помня себя, она закричала:

— Да! Да! И я вырву его и кину в ваш горн! Исследуйте! Сделайте милость!

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 01.04.2010 (11:33)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий