Главная Обратная связь
 

Костяшку со счетов.

Повесть "Товарищ из Тулы". XI - 13.
Навигация по повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
XI

Это было случайностью: товарищ из Тулы не гнался ни за эстетикой, ни за символикой. Это было движение пальца, скинувшего со счета костяшку. Он это сделал спокойно, ибо так надо. И даже не он это сделал, а сделало дело само — через него. Личных, своих, индивидуальных поступков — делать ему не было надобности. Личное было неважным и безразличным, случайным.

Был Хохолок им убит. Ну и что же? Так надо, и точка. Был человек и нет человека: в порядке вещей. Был ли здесь грех? — «А что это грех?» Надо ли вспомнить про бога? — «А кто это бог?» Глупо, бездарно. Эти вопросы — как если б в ушах зазвенело, не больше. Грех, бог, человек — это не думы; а человечество — да, и пути его — да; это то, что превыше небес и первее стихий.

Товарищ из Тулы был раздражен. Участь Способного была решена: костяшку со счетов! Но надобно было извлечь остальных. Время текло. Поручить никому было нельзя. Он крепко шагал по степи, похожий на танк: дорога везде. У самых ворот столкнулся он с Дашей. Он крепко, клещами, схватил ее руку:

— Где мои люди?
— Я их увела. И заперла.
— Ты выпустишь их.

Он вынул револьвер; она засмеялась. Было бесцельно стрелять.

— Пойдем, я их выпущу... Руку пусти!

Он отпустил ее руку, Даша пошла. Товарищ из Тулы за ней. Глухо по каменным плитам двора раздавались шаги — такт в такт. У самых дверей Даша остановилась.

— Ключ наверху. Я принесу.

Они глядели теперь зрачок в зрачок, и — как если бы сабля билась о встречную саблю.

— Или как хочешь. Хочешь — пойдем! И она повернулась, пошла.

На лестнице глухо догнал ее каменный шаг. Товарищ из Тулы шел следом. Оба они вошли в ее комнату.

— Здесь.

Лампы она не тушила. Убогая комната, похожая очень на камеру в одиночной тюрьме, была неприветна; холодные стены веяли смертью. Даша остановилась у двери; обе руки скрестила она позади. Минута молчания.

— Тебе надо ключ, — сказала она наконец, — Он у окна. И подошла к окну.

Но подойдя к окну, она вскинула руку; через немного долгих секунд внизу что-то звякнуло. Слабо. Как если бы в отдалении щелкнул курок.

— Я дверь заперла, — сказала она почти равнодушно. — А ключ за окном. Можешь теперь пристрелить.
Он что-то обдумывал. Потом огляделся. Мрачные своды. Дубовая дверь. Потрогал, налег, не поддается.
— Ты любила его? — спросил он, еще немного помедлив и как бы чего-то ища.
— Нет, не любила.
— А ты знаешь меня?
— Нет, я не знаю. Он помолчал.
— Я убью тебя все-таки.
— Да.

Он подошел к окну: голый отвес, шахта глубоко внизу. Нечего и думать.

— Ты белая?
— Нет.

Он посмотрел на часы на руке.

— Мне надо быть на свободе через десять минут. Она промолчала.
— Ты меня выпустишь через десять минут.

Он сказал это спокойно, и Даша странно затрепетала. Колоссальная воля его давила ее как гора. Невольно метнулось в мозгу: под матрацем веревка. Она забыла о ней, а ведь когда-то припасла для себя. Но — все равно. Она не шевельнула и бровью. Он держал себя так, как если бы все было договорено. Как если б ждал поезда, который придет через десять минут. А в ожидании на станции равнодушно оглядывал голые стены.

Под лампою в полутени в узенькой рамке ждала фотография. Он кинул невидящий взгляд. Лица его Даше не было видно, но она поразилась, как чуду, увидев внезапный прыжок его пальцев. Это длилось, конечно, долю секунды, если только не просто привиделось. Рука протянулась, и он взял фотографию. Даша ждала.
Товарищ из Тулы к ней, наконец, обернулся:

— Кто это здесь? — спросил он ее, избегая на Дашу взглянуть.
— Моя мать.

Он крепче сжал губы.

— А это?
— Я маленькая.
— А зовут тебя?
— Дарья.

Даша себя назвала: губы ее пересохли, и из пересохших, с трудом открывавшихся губ это суровое имя слетело как птица — вещая, древняя. Даша сама так ощутила, и плиты под нею заколебались... И вдруг — Даша узнала...

— Отец?

Он отошел и поставил рамку на стол. Он постоял так с минуту, спиной. Даше казалось, что кто-то ее вскинул наверх. Как яблоко. Куклу. Страшно. Не страшно. И упала легко, и крепкие руки приняли ее теплое тельце. Ах, хорошо на руках, на широкой отцовской ладони! Голова ее сладко кружилась, все поплыло... Подкидывай выше! Лови! Лови же, отец!

И комната вовсе не та, и обои, полочка книг, табурет, ножка стола... Как если бы в ленту кино вклеили кусочек, перебивающий жизнь давнею жизнью, и вот он сверкает и ширится... и вот — роковая черта — и опять эта страшная ночь, и тюрьма. Но — не тюрьма!

Даша метнулась, схватила плечо, повернула, и — увидала глаза. И не билась уже сабля о саблю в глазах. Мягко лился из них — человеческий свет. Ветка; на ветке листок. И обрызгано солнцем, дождем. О, если бы умереть и унести это мгновение в вечность!..

Никаких разговоров не произошло. Ни излияний, ни споров, ни столкновений. В тесный кружок сбилось немного минуток, им отведенных судьбой. В беспорядке толкались они, эти минутки, заскакивая и забегая одна перед другой. Их руки встречались, встречались глаза. И хорошо, что было у них простое, почти что домашнее, житейское дело. Дочь помогала отцу. Сначала отец, потом и она. Уверенно делал он мертвые петли. Веревка была немного каляна, слежалась. Но как хорошо, что длинна! Хватит до самой земли.
Все было сделано ловко и скоро. Он опоясался. Уверенно твердой рукой сам он наладил, как надо cпускать. Веревка была перекинута дважды за крюк. Не спешить; отпускать понемногу. Так будет вовсе не трудно сдержать. А потом прикрепить уже наглухо и, по узлам, спуститься самой.

Перевязанный дважды, повис он на высоте тридцати пяти футов. Светлая ночь, с синим отливом в тени, приняла его тело. Спиною он ощущал холодный камень стены. На сердце спокойно. Не было в нем ни благодарности, ни изумления; все было так, как должно было быть. Снова был ум — занят ближайшим. Пора было действовать. Вдруг...

Веревка остановилась и дрогнула. Этот внезапный толчок как бы его пробудил. И пробудившись, поняв, он ощутил — как сумму всего, как вывод, чертеж, и, одновременно, как всю полноту своего бытия — ощутил: груз и давление мертвых пород и страшный напор противоборства. Сны стали явью. Сам себе точка опоры, он всем существом рванулся вперед, рука деформировалась, темным огнем брызнули пальцы, и волосы на голове, удлиняя черепную коробку, зачертили и самую ночь неудержимым взметом. Все тело его содрогнулось.

Внешне все было в том что чья-то рука уверенно, твердо, перерезала острым ножом веревку на сгибе. Внутренно: вдруг ощутил товарищ из Тулы — полную легкость, свободу, полет. Было это подобно быстрому лету верно направленной пули, прошедшей сквозь дуло ружья. Свобода и необходимость стали одно: преодоление.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 01.04.2010 (11:37)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий