Главная Обратная связь
 

Краткосрочный роман в духе времени!

Повесть "Феодосия". Глава VII - Страница двадцать пятая.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
Знала Евгения Васильевна и настоящих, ярых черносотенцев, полных бычачьей крови, но этих она к себе не пускала. Не примешивала, однако ж, не только Гри-Гри, но и художника на «суарэ» — к этой холоднокровной компанийке крокодилов, забронированных, как настоящие аллигаторы, в чешую своих вицмундиров. И, однако же, людям исскуства закон, как говорится, не писан: художник однажды пожаловал. Высокие люди города обсуждали события. Для Татьяны речи эти не были новы, это были отголоски газетных статей и собственные домыслы, сортом пониже московских, к которым она привыкла в кабинете отца. Она сидела, помалкивала, глядя не столько на них, сколько в себя и изумляясь своим не произносившимся ею, но горячо зарожавшимся и протестующим репликам. Море незримо плескалось в ней.

Впрочем, была одна сторона в этих беседах, которая делала их для Татьяны, пожалуй, и интереснее московской высокой политики: в них было много конкретности, жизни. Евгения Васильевна порою выуживала и полезные сведения, которыми позже делилась с Гри-Гри. Так, кое-что удавалось ей узнавать о положении арестованных (в их числе оказался и Ефрем Васильевич — «как коновод»), кое-какие предположения «властей» и даже о передвижении местных воинских сил. Вот и сейчас, раскрасневшись, Евгения Васильевна только что выслушала, как ее по секрету предупреждали относительно Григория Григорьевича.

— Поступило одно сообщеньице конфиденциального свойства — от дорожного его спутника, достойного доверия человека... Я не говорю о речах возмутительных, я до некоторой степени тоже за свободу слова... в границах, конечно. От века я не отстаю, но между словами и поступками есть разница! Корреспондент наш, изволите видеть, почуял и пересел рядом в вагончик, дабы предоставить ему большую свободу действий. И вот ночью, на станции... ну, все равно на какой, ваш инженер изволил передать некий пакетик сугубого свойства одному человеку... Конечно, того задержали и... все, как следует быть.
— Я плохо этому верю, — сказала по виду спокойно Евгения Васильевна. «Как он при всей своей осторожности... как он неосторожен, Гри-Гри!» — думала она между тем и не знала, как бы ей этот донос совсем опорочить. — Этого не может быть! — добавила она вслух. — Инженер Терпигорев ехал в одном купе с моею племянницей, и она не могла бы не видеть.
— Как с вашей племянницей! — изумился чиновник. — Не может этого быть! С ним, правда, ехала молодая особа, но только...
— Нет, договаривайте!
— Это, знаете, частные сведения... в приватном письме...
— Что ж, он за нею ухаживал, что ль, ваш корреспондент?
— Вот именно, что краткосрочный роман... в духе времени! — глупо признался чиновник и тотчас же почувствовал, что совершил страшную глупость. Он стал поправляться. — Таким образом, согласно известным вам обстоятельствам, никоим образом уважаемая Татьяна Антоновна не могла быть означенной особой! — И он сделал легкий полупоклон по направлению к Татьяне.
— Нет, это была именно я, — сказала Татьяна и поднялась.

Она сделала было даже привычное движение — прижать к груди обе руки, но сдержала волнение и опустила их с полупути. (Чиновник, однако же, сделал из предосторожности полшага назад.)

— Стало быть... — начал он.
— Стало быть, этот знакомый ваш... — хотела закончить Татьяна...
— Первостатейный мерзавец! — крикнул с азартом в дверях Пискаренко; он вошел с минуту назад, его никто не заметил. — А сами вы после этого... вы... — продолжал он, внушительно переступая порог.
Татьяна ему сделала знак.
— Стало быть, этот знакомый ваш... — продолжала снова она, но злополучный рассказчик уже сам прервал ее возбуждение:
— Да он не мой! Ради бога, не мой!
— Ну, все равно, — вступилась Евгения Васильевна, немного встревоженная маленьким скандалом и радуясь счастливому обороту дела с Гри-Гри. — Все равно теперь это ясно, что и про инженера все выдумано. Он его просто... не знаю что... приревновал!
— Он очень низкий человек! — докончила наконец Татьяна.— И клеветник. Здравствуйте, Дмитрий Иванович! И я хотела бы знать, где он, собственно, служит?
— Служба? Не знаю... Двойная... двойная-с! И разговор перешел на забастовку.
— Однако же как с этим быть? — шутливо сказал старый почтмейстер. — Сегодня ты без табачку, а завтра, глядишь, и без трубочки!
— Тут заграница мудрит, — вступил в разговор глубокомысленный политик из таможни. — Контрабанда бывает не всегда материального свойства, бывают и мысли, которые, как семена, здесь прозябают... заграничной породы... — Он закурил папироску и, предовольный, надолго умолк. — Да, Исаак Вениаминович теперь, я думаю, покряхтит!
— А я не думаю, — сказал неожиданно Пискаренко.— Чего ему кряхтеть? Кряхтеть будут рабочие!
— Как это так?
— А весьма даже просто. Табак теперь волглый, и всегда в эту пору производство весьма сокращалось, а это не так-то просто, тут же все сделалось самой собой. Да и ремонт на фабрике необходим. А тут еще, чего доброго, можно субсидийку на разорение, на «тяжелые обстоятельства»!
— Государственный ум! — неопределенно лукаво протянул, вытягивая подагрическую ногу, старик почтмейстер; он был стар, но щеголеват, и ему хотелось показать нарядный носочек, голубовато-сиреневый, в яркую фиолетовую полоску.
— Не государственный ум, а на свете все вещи просты. Но напрасно вы думаете, что раз художник, так в политике, значит, дурак. Ни Леонардо не был дурак, ни Данте. Мы только ленивы на это. Да, а рабочие? Ну как же без заработка? Вот они-то именно и покряхтят.
— Глубокая мысль! — воскликнул тот самый, что попался с Гри-Гри; он счел, что была самая пора и ему вступить в общую беседу. — Так вы против забастовок? Ну, а каков же ваш путь для преодоления конфликтов между рабочими и предпринимателями?
Художник надулся и не отвечал.
— Ведь государство заинтересовано в равновесии экономических, сил и в мирном сожительстве классов!
— Ничего подобного! — буркнул в кулак Пискаренко.
— Тогда я не понимаю вас... Отказываюсь вас понимать.
— А меня понять очень просто, — встал наконец художник. — Предпринимателей надо бить, и полицию надо бить. И даже полицию в первую голову. А впрочем, вы не бойтесь, бить надо на площадях.

Так живописно произошло это непредвиденное скрещение двух кругов тети Евгении. В глубине души она все же была скорее довольна. Для Татьяны Дмитрий Иванович преподнес и еще одну неожиданность. Уже за винцом, придя в благодушие, он обернулся к соседке и тоном признания негромко сказал:

— А впрочем, все эти мысли, я вам признаюсь, они не вовсе мои. Но они мне ужасно понравились. Это, видите, Катины мысли.
— Вы знаете Катю?
— Узнал. Недавно. Случайно. И собачника тоже узнал. Ну, который на воротах. Мне захотелось его отыскать. А к нему пришла Катя. Я знаю, что вы ее знаете.
— И она вам понравилась?
— Ужасно понравилась. Тоже и Петр. А собак он — для заработка.
— Ах, этот Петр!
— А вы и Петра успели узнать? — удивился в свою очередь Пискаренко.
— Я племянница тетушки, — улыбнулась Татьяна, — и я знаю теперь решительно, кажется, всех. Впрочем, кроме, может быть, вас одного. Вы каждый день новый.

Когда уходили, в передней замешкался старый почтмейстер.

— Для вас любопытно-с! — совал он бумажку Евгении Васильевне. — Я вовсе нет, не ретроград. Подлинное я отослал по назначению, а это, собственно, из любопытства. Я на досуге снимаю себе дубликаты. Все может быть! На старости лет, может быть, буду писать мемуары о нашей эпохе... Ведь это — эпоха-с!

Переданный им «документ» и действительно был вдвойне интересен. Тетя Евгения, сама прочитав, принесла его, уже ночью, Татьяне.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (23:39)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий