Главная Обратная связь
 

Таможенный крокодил, почтовый и даже полицейский.

Повесть "Феодосия". Глава VII - Страница двадцать четвертая.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
Под конец он дошел до того, что стал утверждать, будто женщина и вовсе почти не человек: она не верна, не глубока, капризна, фальшива, и мила только снаружи, и добра лишь для показу, и вообще женщина — это напасть. Татьяна сначала отшучивалась, но под конец разозлилась, поджала губы и стала совсем некрасивой. Дмитрий Иванович пристально на нее поглядел.

— Ну вот, точь-в-точь! — произнес он с пьяным упрямством.— Что же не выгоняешь?
— Идите! — сказала Татьяна и вышла сама.

Художник два дня не появлялся. Татьяна не вытерпела и пошла его навестить.

— С утра выходил, — сказала хозяйка, — а не видала, чтобы вернулся.

В комнате были мусор и пыль, стояли пустые бутылки, на столе лежал исписанный лист непочтовой бумаги. Татьяна в задумчивости подошла к столу и невольно прочла: «Когда человеку бывает так тяжело, как тяжело было мне, он идет к последнему свету и гасит его, он вынимает реликвию и глумится над ней. И его прогоняют тогда, когда надобно было бы протянуть к нему руку и погладить дурацкую голову, как гладят порою последнего пса. В этот день — как пригадала! — в день годовщины, как от меня ушла четыре года назад, жена прислала письмо. Я был мужчиной, и я ей отказал: не приезжай! И я пришел к вам, Татьяна! Татьяна!..» Дальше шло еще несколько строк, но Татьяна отпрянула в ужасе: она поняла, что это было письмо и оно было написано к ней. Однако ж она не убежала. Она огляделась кругом и стала убирать комнату. Она делала это не очень умело, но постаралась. За окном увидела куртину цветов, душистый горошек бойко о чем-то и разноцветно, пестро сам с собой разговаривал. Татьяна перекинула ноги за подоконник и сорвала несколько тонких цветков. Она собралась было вернуться, как увидала: в деревянной беседке что-то белеется. Ребяческое любопытство овладело ею. Потихоньку она подошла и увидала спящего художника. Он лежал на узенькой лавочке и казался непомерно громоздким и в то же самое время походил на уснувшего ребенка, которого забыла в беседке нерадивая нянька: он был и мамонт и заяц одновременно. Татьяна полюбовалась на это своеобразное зрелище и отошла, очень тихо ступая. Цветы она в воду, в стакан, поставила на подоконнике и ушла к себе прямо из сада. Это и был первый шаг к примирению; второй — и даже не шаг, а прыжок — не замедлил сделать он сам.

Но Дмитрий Иванович наряду со всем этим бывал и монолитен; высказывания его тогда бывали точны, порой грубоваты и всегда оригинальны. Татьяну весьма удивили (и заставили призадуматься) его рассуждения о забастовке на фабрике.

У тети Евгении диапазон знакомств был действительно необычайно обширен. Она отнюдь не замыкалась ни в одном из кругов, но и не очень любила пересечения их, ибо тогда могли бы возникнуть некоторые неудобства и острота. У нее бывала и молодежь, и люди типа Гри-Гри, и местные «крокодилы», как она их называла.

— Феодосия, деточка, — это провинция, ты не обольщайся, и никаких львов тут не водится, кроме, впрочем, фанагорийских. Их я ужасно люблю. А крокодилов сколько угодно. Недаром ведь море!
— Но, тетя, насколько я знаю, крокодилы в море не водятся. Крокодилы водятся в Ниле.
— Ах, это все равно! — позвякивала браслетиками Евгения Васильевна и крокодилов именовала отдельно: — Таможенный крокодил, почтовый и даже — крокодил... полицейский. Положение обязывает! — говорила она. — Ничего не поделаешь! — И в черных горячих глазах ее пробегала брезгливость; однако ж гостей принимала с любезностью и вина давала получше.

Те в свою очередь очень ценили это общение и на вольности Евгении Васильевны глядели сквозь пальцы. Для них как-никак это было проникновением в «общество». Кроме того, вольнолюбивая барынька имела отличные связи и в Петербурге, и в Москве и, стало быть, знала, что делала. Да и времена неустойчивые, надо поглядывать на оба фронта: еще как все повернется? Не одна Евгения Васильевна, а и вся страна начинает себе «позволять»! Приверженность к старому строю, «привычному», конечно, сидела в крови, и по инерции делалось все полагавшееся, что долженствовало и защищать и укреплять — «на славу нам... на страх врагам!» — но, по правде сказать, особого энтузиазма, чтобы «лечь костьми», — этого не было. Внимательный сельский хозяин всегда отличит декабрьский крупитчатый и занозистый снег от февральского вялого снега: все будто бы так же бело, но на февральских полях почиет усталость, покорность весенней судьбе, и изнутри эта перед весенняя рыхлость разлагает и самый крепкий сугроб.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (23:36)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий