Главная Обратная связь
 

Мамино детство.

Повесть "Товарищ из Тулы". VII - 7.
Навигация по повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
VII

В воздухе таял еще желтоватый дымок от полусолнца, пурпурным горбом косо взрывавшего плоскую землю, а уже синий покров, холодноватый, сплошной, падал на траву, на степь. И огромная Дашина тень, шагавшая рядом, незаметно, покорствуя, легко растворилась в общей, одной синеве. И как падает тень на лицо человека, когда он глубоко задумался, так и вечерняя та синева как бы проступала непроизвольно из самых глубин захолодавшей земли, принимая в себя и покрывая собою все отдельные тени. Так и спешившая Даша невольно замедлила шаг.

Странная вещь: при этом она как бы настигла — себя самое. Настигла и увидала, что думала не о Георгии, не о Хохолке, не о поручении, принятом ею, ответственном, важном; думы ее оказались — о матери. Точно она увидала их бег, как они думались непроизвольно, сами собой, и на бегу, одна за другой, ни локотком не зацепляли сознания... И в самой дали, как с вершины горы бывают видны человечки где-то на горизонте: мамино детство — угадываемое.

Мамино детство! — княжеский дом, львы у подъезда, ливреи, карета с гербом и родословное дерево, запахи пудры, духов, разогретого воска (лощеный паркет) — и в лощеном паркете отображения золотом шитых мундиров; и ночь, наконец; «Колокол» Герцена под пуховою примятой подушкой, в углу тюфячок, брошенный на ночь: чтобы было потверже, чтобы быть ближе к отцу... Об отце очень скупо всегда: холодное, редкое слово, и, между теми скупыми словами, одно — ледяное почти, почти погребальное слово — Сибирь.

И вот не ребенок, и не подросток уже, — визиты и выезды; почти что «на выданьи». И в благородном собрании бал: люстры и свет, генерал-губернатор и чьи-то душистые бакены над узкой, в голубеньких жилках, рукой. Даша помнит девичий портрет: очертания, легкость, воздушность, и из легкого газа, воздушней, чем газ, полуоткрытая невинная грудь. Ниже — цветок, чайная роза, но и она уступает живой и волнующей прелести полузатаенного вздоха, дыхания. И снова — холодный паркет и луна; дома. Затихло и отшумело волнение бала. Босыми ногами к окну. И подоконник; с ногами. Холодеют коленки, рубашка; крестик на тонкой цепочке. И колечки ее, золотые, мелко изогнутые, как цепкие быстрые мысли, муравьиными лапками — одна за другой... Боже мой, это девичество, юность! — холод и жар одновременно; колко, остро; изморозь и благоухание. И разве лишь в лунных лучах магически все замирено. Народовольчество! — о, необъятно! И еще по-иному, таинственней, как эта молочная, осеребренная ночь за окном — эта долина истоков: да, декабристы!

И это все — Дашина мать.

Даша не знает всего, но больше чем знает, знает через себя: через тот электрический ток, что в поколениях — из рода и в род — как дрожь муравьиных, нерасцепляемых лапок. И, однако же, нет, не в Сибирь, не к отцу, не как «Русские Женщины», тысячекратно оплаканные... Вышло иначе.

Как вышло и что? Казалось бы — ближе должно быть ясней. Но тут-то и нет ни яркого света, ни кружевных занавесок, ни паркетных зеркал. События тонут во мраке. Уход и побег — от ливрей, ото львов, от гербов. Подполье, работа, листовки, запах гектографа и медленно тлеющего на горячем стекле абажура из газетной бумаги. Тут была верно и встреча: случай? — судьба? — в существе своем это одно. Как если б в пещере: строго, темно. И, однако же, эта пещера — тайная родина Даши. У нее сохранилось только одно воспоминание: тень, огромная, скачущая, изорванная — на изорванных тусклых обоях, и под этою тенью, в спешной укладке — то на свету, то во мраке — блеснут и исчезнут — быстрые белые руки и темная, наспех, коса. Бегство опять. Ночью, тайком. Что-то, должно быть, произошло: мать никогда не говорила. И мать никогда не показывала: уже после смерти ее, вовсе недавно, Даша нашла эту карточку: трое — «семейная группа!»

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 01.04.2010 (11:27)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий