Главная Обратная связь
 

Миночка.

Повесть "Крест на могиле". Глава IV - 4 страница.
1 2 3 4 5 6 7 8
IV

Аллея восьмидесятилетних, с корявым стволом, с черными шапками галочьих гнезд в просторных верхушках, все еще свежих и крепких берез шла одной стороною вдоль сада; между низко склоненных ветвей без ухода запущенных яблонь Веригин заметил идущую девушку. Она с аллеи сошла прямо в сад и, видимо, торопилась. Веригин заколебался: догнать ее? — но пошел за нею лишь следом. Теперь, когда так нечасты были минуты размышлений о чем-нибудь связанном лично с собою, с необычайною свежестью ложились редкие, вне голода, впечатления в душу, и самые мимолетные звучали отчетливо и в полную силу.

Веригину подумалось, что Миночка может спешить потому, что видела, как он проехал. И ему одной этой догадки, этой возможности было довольно. Он следил за смутным мелканием белого, сшитого пышно, легко, по-девически, платья, за частой, вперебивку, перестановкой желтеньких ног, видимых ему несколько сбоку; она наклонялась по временам и, поднимая над собою руки, поддерживала, чтобы пролезть, над головою от плодов тяжелую ветвь, точно готовилась, выпрямившись, понести ее в дом, на неведомый пир.

Веригин видел, как Миночка взбежала по ступенькам террасы, слышал стук ее каблучков по столовой, гостиной, может быть, к подъезду, к крыльцу. Он сел на ступеньку внизу, снял фуражку и стал ждать. Но Миночка не приходила; быть может, она спешила и не для него.

Была тишина, легкой прохладой веяли сумерки. Вставать не хотелось, живо вспомнился покинутый дом; этот вечер, легко скользя по земле от востока к закату, придет через каких-нибудь два часа и в Ахметьево и отразится в Залегощи — тихой реке, где отражен в этот час и Сережа, любитель вечернего развлечения, следящий за полудюжиной разных систем поплавков, а Настя, опершись на перильца крыльца, будет сидеть в тишине, золотящейся от взвеенной за день, насквозь пахнущей летом реющей пыли, и смотря на поля, может быть, думать о брате, Иване Веригине, который уехал на благородное дело и пишет им редко и скупо, в чем тоже есть какое-то строгое благородство. Впрочем, от Насти мысли неуловимо легко скользят в этом саду, уходящем в пепел сумерек, рассыпаемых со Щедростью вечером, где погуще, под деревами, — к другому нечаянно милому образу: от платья серого, в клетку и фартука серого потемней к этой словно зацветшей минувшей весеннею белизной феи яблони, юной, провеявшей легким видением, приветом весны по старому летнему саду; и как разно и как равно милы и башмаки простые сестрины в эту минуту, и городские ботинки, желтые, тугие и волнующие, маленькие, делающие ножки Миночки похожими на лапки пчелы, собравшей в саду желтую пряную дань.

Вдруг в тишине послышалась из дома музыка: Миночка села играть. Это был — он узнал — Бетховен, Третий концерт. Веригин закрыл глаза и увидел клавиатуру, а над ней двумя облачками, как крылья стаями по осени умирающих бабочек, трепещут, едва касаясь и поднимаясь, быстрые и бледные пальчики. Концерт приближался к концу, когда он вошел и остановился в дверях. Миночка зажгла в зале свечи: в сумерках их живой свет был тепел и нежен, лицо девочки в нем сосредоточенно и печально; воздушное платье, облегая ее, делало спрятанную, еле отгадываемую фигуру ее трогательно робкой; если лицо отражало мысли и чувства, роднившие ее с взрослой девушкой, то в эти пушистые ткани завернутую хотелось бы именно девочку взять на сильные руки и, зашагав по бледной от сумерек и свечей большой комнате, от угла к углу, ощущать ее обвившие шею доверчивые, хрупкие руки да целовать, полушутя и лаская, там, где чуть в завитках начинается прядка волос у виска, или в уголок, опушенный ресницами, глаза, и все-таки знать, что любовь на твоих руках, что это взором ничьим не оскорбленный цвет будущей жизни.

Он сделал шаг к Миночке, вдруг взволнованный самому ему неясными мыслями. Миночка оборвала на «секунде». Две ноты, вместе взятые рядом, прозвучали неуверенно, разрозненно. Ни один из них не подумал: «Это наша судьба», — но двойной этот звук, где-то вне сферы сознания, болезненно запечатлелся на сердце; то же, что было полусознательно, но живо, юно и светло правдиво, — это было чарующее сочетание радости до смущения и смущения, порождающего вновь чувство волнующей радости.

— Я не знала, что вы меня слушали.

Веригин наклонился и поцеловал, не выпуская из рук, ее только что бегавшие, а теперь такие замерзшие пальчики; они слегка дрогнули, инстинктивно вырываясь и отдаваясь в то же мгновение нечаянной ласке с блаженной покорностью.

Миночка, после двух-трех незначащих фраз, вдруг засуетилась, забеспокоилась и убежала: «к бабушке» позаботиться о еде и о прочем. Но прежде чем добежать до нее; она, едва скрывшись в дверях, закружилась в столовой закрыв глаза и почти потеряв ощущение тела: душа хотела лететь. Едва не погибшая при столкновении в этом танце яичница, которую самолично вносила в столовую Аграфена Васильевна, была затем съедена, при добродушно удовлетворенных улыбках старушки, обоими вместе: Миночка вдруг заявила, что и она голодна.

Николай Викентьевич вернулся не скоро и чем-то явно был озабочен. На сеновале, куда они пошли спать, ой, однако, разговорился. Веригин, лежа на сене, испещренном узором луны, за плетневой стеною сарая полно светившей над миром, плохо слушал и почти совсем не понимал длинные речи соседа; видимо, Рунич в чем-то хотел оправдаться и перед собой и перед лежащим с ним рядом Веригиным. Он говорил вообще о русских порядках, о своей тягостной должности, тут же и о жене, из-за которой, в сущности, и нельзя бросить службу, о неизбежности близкой в стране революции, если будет все так продолжаться. Кроме того, казалось, он хотел что-то еще сообщить, фактическое, но недоговаривал.

Веригин, под равномерный шум его голоса, сознавал, полный радостным чувством, про себя только одно: как он мог думать, что жизнь изжита, когда... тут слов не хватало для ясного определения чувства, да и надобности не было в них: так лучше.

— Я к вам завтра приеду сам. Может быть, все еще обойдется. Не правда ли?

Выдержав долгую паузу, Николай Викентьевич убедился, что собеседник его, вообще молчаливый, уснул. К тому же принудил себя вскоре и он, правда, не без труда. Ночь над спящей землей как бы хранит в себе все, что было и будет. Дыхание спящих становится глубже, ровней и ритмичнее: это душа дышит воздухом горним — спокойствия, мудрости и разрешения.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Суббота, 20.03.2010 (15:02)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий