Главная Обратная связь
 

Обертоны души.

Повесть "Калина в палисаднике" - Глава XIII - Страница 31
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32
Время шло; уже золотясь, тяжелели леса, и вяз перед домом шумел, как чаша, полная золотых ниспадающих искр дорогого вина. Была середина ясного, погожего октября. Как молодое чувство жизни с годами, не погасая, делается, однако же, тоньше, четче и глубже, так что становится видимым как бы самый скрытый план нашего бытия, так и осень, пролив на землю червонное золото и обнажив узловатый узор освобожденного тела стволов и ветвей в замолкшем лесу, не потеряла в своем очаровании. Четкость, строгость, законченность, без единого лишнего штриха в очертаниях, холодноватое небо, целомудренно чистое, но не бесстрастное, звонкая еще бесснежная дорога и ровные, вдаль бегущие колеи, полный и мерный завершительный труд молотьбы и свежий, уже морозный скрип мельницы, отведавшей вкус нового хлеба, тяжелые струи воды, медлительно огибающей город, — такова была эта поездка Валентина Петровича.

Настенька уехала в Москву в самый день отъезда из Ясенок, не повидавшись больше с Алтуховыми. Писем она не писала, и только бабушка вскользь сообщила Валентину Петровичу, что «офицер к ней опять пристает». Это известие, как и самый отъезд Настеньки, больно его укололо, и неясное предчувствие утраты стеснило грудь. Жизнь в Ясенках шла своим чередом. Не была похожа она ни на ту, как была до отъезда Агнии за границу, ни на представлявшуюся Валентину Петровичу не раз, когда он думал о возможном возвращении жены домой. Сам он по-прежнему много бывал на работах. Агния почти весь день проводила с Борисом, и необходимость в доме мадам становилась все более сомнительной. Осень стояла на редкость погожая, и почти каждый вечер оба они выходили гулять среди пустующих, уже затканных осеннею паутиной полей; они говорили немного, а о Настеньке почти никогда. Но никогда — только словами, оба чутко отгадывали мысли о ней в непроизвольных движениях, жестах, зазвучавшей вдруг по-иному интонации голоса, по всем этих вторичным обертонам души, часто едва уловимым, но тем больше характерным и говорящим.

Агния слегка пополнела, окрепла, реже плакала теперь оставаясь одна, но смутная тяжесть ее не покидала. Иногда она, долго перед этим раздумывая, решалась наконец на какой-то большой разговор, но с полуслова сбивалась и замолкала, только крепко опираясь на мужнину руку, как бы пробуя, может ли она на совсем опереть на него и свою жизнь. Он отвечал на это движение прижиманием локтя к себе, и ответ этот не был исчерпывающе ясен и успокоителен.

Но дни протекали, не останавливаясь, один за другим, и время незаметно налагало свои целящие и связывающие узы. Однажды заговорил Валентин Петрович о поездке зимою в Москву. Агния коротко согласилась: ей было больно и страшно и хотелось вместе с тем неизбежного полного выяснения. Валентин Петрович написал письмо Настеньке, и теперь ждали ответа.

Но сегодня на почту он запоздал и от нечего делать, пережидая, зашел к Аркадию Андреичу. Его еще не было дома, детвора была также в отъезде, у тетки в губернском городе Т., где все учились в гимназии. Ольга Григорьевна с Лизочкой оказались в Москве за спешной покупкой приданого: новая свадьба была не за горами. По дому бродила одна маленькая Ирочка, рыжеватые легкие кудерки ее золотым сквозным облачком сияли на солнце, а толстая нянюшка едва поспевала вразвалку за ней.

Не раздеваясь, в пальто прошел Валентин Петрович на террасу. Осыпавшиеся листья покрывали собою слегка подгнившие доски в углу, где голые ветки орешника глядели из сада. Весь сад теперь был виден насквозь и походил на покинутый дом. Только кое-где запоздавшая паутина серебрилась в кустарниках. Раздумье, глубокое, поглощающее, охватило Валентина Петровича. Точно из отдаления, с вершины холма, обозревал он минувшее лето, начавшееся именно здесь... нет, еще раньше — при переезде через плотину у мельницы, где отразилась калина за палисадником. «Вот и я промелькнул там в реке, в этом плывущем и не уплывающем облаке», — припомнилось ему тогдашнее беглое ощущение. Какой большой и сжатый, какой значительный кусок его жизни, как все было тогда просто и полно, и... человечно. Да, именно так. Далекая Настенька, не подававшая голоса, оставалась в душе непрестанно живою. Всходило ли утро, громоздились ли лучи на небосклоне, или кровавый закат раздвигал волшебные страны на западе — незримая, во всем дышала она. Была какая-то тайная связь: органическая, нерасторжимая, между нею и всепроникающим и объемлющим всякую жизнь лоном природы, включавшим их краткие жизни. Она была как гроза, набежавшая и отошедшая, как солнце меж туч, как высокая радуга на дымном склоне небес, как лёт быстрого ветра. Пришла и ушла. Но разве может пройти то, что единое вечно?
Валентин Петрович не слышал, как Струков вернулся. Он вошел без обычного шума и всегда сопутствующей ему веселой суеты. Узнав, что Валентин Петрович был здесь, он прошел к нему на террасу, ступая замедленно и осторожно. Увидев сидевшего к нему спиною товарища детских лет, Аркадий Андреич остановился, и лицо его отразило старание подавить необычное, внезапное волнение.

— Ты уже знаешь? — спросил он негромко, подойдя и положив на плечо Валентина Петровича руку.

Валентин Петрович, вздрогнув, поднялся и ничего не ответил. Он понял одно, что случилось нечто непоправимое.

— Неизбежность... Всем на роду написано. Но только страшно и горько... обидная смерть... Ты не думай, я знаю и понимаю...— быстро и бессвязно заговорил Струков, и мелкие слезы покатились по его пухлым щекам.
— Настенька?..— прерывистым голосом спросил Валентин Петрович.— Ты... о ней?
— Так ты не знал еще?.. Не читал?.. Но ты знаешь, Валентин, она всегда носила в себе нечто трагическое. И для нее это была неизбежность.

В руках Аркадия Андреича был свежеполученный последний номер московской газеты.

— И все кончено? — глухо спросил Валентин Петрович, протягивая руку.

Струков кивнул головой. Наступила минута молчания. Валентин Петрович взял газетный лист, мелко свернутый, и сразу увидел то, что искал. Развязным и хлестким тоном, с подзаголовками, в заметке была изложена «загадочная драма» об убийстве офицером молодой девушки. Причины глухо были названы романическими, намекалось на какой-то отказ с ее стороны. Убийца покушался и на себя, но неудачно. Валентин Петрович прочел внимательно все от начала и до конца и сунул газету в карман пальто.

— Ты прости меня,— машинально сказал он и направился к выходу.

Аркадий Андреич его не удерживал.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 09.03.2010 (20:07)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий