Главная Обратная связь
 

Повесть о Спиридоновых.

Глава I - Первая страница.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
I
Рассказ Натальи Степановны.

У меня было два брата; один, Алексей, был рабочим на юге и дома не жил, а младшего еще мальчиком взял к себе дядя наш, служивший и сам с малых лет в трактире у Нарвской заставы в С.-Петербурге. Помню, как с матерью мы, без отца, тогда бедовали в Рязани, а дядя приехал к нам в пиджаке и с цепочкой и к обедне ходил каждый день, но нашим приходом он брезговал, а шел не иначе прямо в собор: важность свою утверждал. Нас он водил все эти три дня, что у нас погостил, обедать в трактир. Мамаша обижалась, а он ей разъяснял:

— Да как же мне тут, сестра, ты пойми, мне невозможно не покуражиться: я в трактире — сижу ив трактире — заказываю: будто в театре или во сне! Самому-то мне подавать... — И повернется ко мне: — Ты, Наташа, как думаешь?

А я думаю так, что надоело достаточно. Я глядела на него и дивилась: неужели Игнатий Михалыч действительно сам другим подает? Да кому же тогда и сидеть за столом в Петербурге — разве князьям да министр. На третий день этих гостин своих он нам сказал:

— Стыдная должность моя, таить не желаю, но только что прибыльная, кое-чего про черный денёк себе сберегу. Вы небось и не знаете, что это значит — акции акционерного общества, а? Каспийско-Черноморского нефтепромышленного общества, а? Или еще... — Он помолчал и зажмурился. — Или вот вам еще золотое словечко: ди-ви-ден-ды!

Глупа я была, слушала это мудреное слово и понимала по-своему: будто как диво! А Ванюшка стоял около печки и вот-вот заплачет,

— Ты у печки не стой! — сказал ему дядя. — На дело везу. Человека, я говорю, из тебя, сопляка, устроить желаю. А сейчас мы молиться начнем и расставаться: у печки нельзя, как бы несчастья не было! А ты тоже не вздумай реветь, — обернулся ко мне, — и вы, сестрица возлюбленная: слезы не есть ни товар, ни производство, а одна обнаженность, пустая привычка! Взять же я вас все равно с собой не возьму: с бабами я неладно живу, не люблю.

Нам уже было известно, как он с бабами жил и одинокость себе обеспечил. Мамаша печаловалась, как отъехали оба? да нужда ей шептала-нашептывала: авось он Ванюшку и вправду до настоящего дела там доведет, а уж столица — махина не маленькая! Об жизни об нашей рязанской — ах, уж и долгие годы! — и вспоминать не хочу: сидишь за иглой, покуда глаза не заломит, подойдешь к окошку подышать на ледок—за окошками вата, на вате цветочки из шерсти из красной нарезаны — все будто жизнь! — и будто чем-то то ли взгрустнется, то ли взмечтается...

— Наташа, ты там не простудись! — скажет мать и сама закашляется.

Знаю уж, знаю: и забота у ней обо мне и другая забота — завтра на бал-базар для Лидочки Кравченки (из бакалейной) платьице надо кончать; это в гимназии нашей были такие балы — «бал-базары»: танцевали для бедных и продавали цветы. Отойдешь от окна, тронешь глаза, чтобы цветы за окном не маячили, да и опять за иглу.

А ночью бы спать — ан не спится. Потемки, сверчок, глухомань. А на снегу, на морозе собаки: гав-гав! Собаки в Рязани у нас были лихие: на заборы вскакивали! — сидят, как вороны, и друг на дружку оттуда ярятся.

Ну, с мамашей еще ничего, я мамашу любила. А как она померла, я и сама, как собака, завыла: такая меня одолела тоска! И время опять неспокойное: с японцами война, а Ванюшку, я знала, в солдаты забрали, вот и боюсь и скулю, как бы его на Дальний Восток не отправили. А старший братенок молчит, то хоть к праздникам, бывало, напишет, десятку пришлет, а то будто помер.

И не знаю, чем бы я, одинокая, с собой порешила, когда бы в один вечерок не стукнули в раму. Я даже не поглядела и выскочила: и испугаться забыла, и обрадоваться не собралась. А только в сенях, как отложила задвижку впотьмах, слышу, как кто-то мне говорит:

— Ты, что ль, Наташка? — и ледяные усы дохнули в лицо. — Ну и холод у вас! Весь закорявел...

Алексей был постарше меня лет на десять. Он рано из дому ушел, да и поскандалил тогда — еще при папаше — и особенно мы никогда не дружили, а тут я обрадовалась, прямо как онемела. Гляжу на него и только слышу, как горло у меня петухом прыгает, и ни словечка, и ни словечка.

— Будто бы как ничего, — сказал он мне в горнице, — никого за собой не привел.

Я ничего сразу и не поняла: кого ж бы ему за собой приводить? Скорей самоварчик, чайку. Он посмеялся:

— Ты самовар-то при мне осторожней, я теперь насквозь человек нефтяной, как бы, чего доброго, и не вспыхнуть? На-ка, сестренка, понюхай!

И я засмеялась: а и взаправду полушубок его весь провонял! Кидаю я уголья и думаю: а ведь неладно, нехорошо — и про мамашу сразу не вспомнили! Думаю так, а у самой сердце колотится: вот радость-то мне! Вот уж какая радость-то мне! А Алексей ходит по комнате и на руки дует. Только и он на минутку остановился и на меня поглядел; это-то сразу и я поняла. Толстовки студентам всех вузов уфы.

— А мамаша-то наша... скончалась... — сказал он негромко, и открыл рот, будто чего хотел добавить еще, да так и закрыл, ничего не сказав, только усы его книзу запали да ноздри прижались одна к другой: будто из кузнечного меха воздух весь выдавили.

Подошла я к нему и обняла угольными своими руками. Щеки его заросли бородой, как овчиной. Уткнулась я в эту шерсть его и плачу, плачу, а слезы мои и горькие и сладкие: не одна я на свете!

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Суббота, 20.03.2010 (15:25)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий