Главная Обратная связь
 

Больница и столовые при Красном Кресте.

Повесть "Крест на могиле". Глава III - 3 страница.
1 2 3 4 5 6 7 8
III

По приезде в деревню Коркалы, сплошь татарскую, на полторы версты раскинувшуюся по обоим скатам оврага, где в проеденном ложе между камнями бежал быстрый ручей, дни и труды Веригина сразу вылились в определенную форму; времени для себя оставалось только на короткий и крепкий от устали сон. Не хватало его среди дня ни на мысли о самом себе, о бесцельности и непонятности людского существования вообще, ни на размышления о том деле, которое делал: паллиатив ли оно, филантропия или просто веление сердца, не рассуждающего вдаль, а дающего то, что оно может в эту минуту. Было просто радостно встать очень ранним утром, до зова муэдзина на минарете, умыться холодной водой, идти в амбар отвешивать хлеб, и муку, и желтое сало в толстых, широких кругах для кашицы, принимать и отпускать приходящих, делать заказы на продовольствие, торговаться, узнавать, где что закупить дешевле и лучше, писать деловые записки, письма в редакцию о высылке денег, обходить несколько раз на день все столовые по деревне, пробовать пищу, записать новых едоков и отсылать в две больнички на деревне заболевающих.

В Коркалах было цинготных свыше полутораста, фельдшер и две сестры (больницы и половину столовых содержал Красный Крест) с ними едва управлялись. Первое время вид этих больных производил на Веригина чрезвычайно гнетущее впечатление: черный рот с зубами, на три четверти выпавшими или едва сидящими в зловонно загнивающих деснах, распухшие, грязные ноги с красновато-фиолетово-синими кровоподтеками, глухое безмолвие на лице и странный, полумертвый взгляд затекающих глаз. Особенно страшны были старики, особенно отталкивающи женщины и ни с чем не сравнимо жалки малые дети. Но глаз скоро привык и к этой картине, и основное настроение дня была почти неизменно не покидающая деловитая бодрость.
Вскоре же по приезде Веригин взял на себя ведение и столовых при Красном Кресте; это еще прибавило дела, пришлось вести двойной счет расходам, хранить кучу расписок, готовить отчеты.

С одним из этих отчетов и за новой получкою денег Веригин отправился верст за двенадцать, в большое село Черемшан, где жил земский начальник Николай Викентьевич Рунич — звено между Веригиным и уездным комитетом.

Хозяин Веригина, Хасан Даутов, татарин лет сорока пяти из зажиточных, любил эти редкие выезды. Он надевал под жилетку с цепочкою от часов желтого цвета рубаху, узко стянутую в рукавах и вольно веющую в поле по ветру, чмокал губами, щелкал языком и кнутом, подсвистывал и гортанно подхаркивал паре своих, того странного цвета, каким красят пасхальные яйца луком в деревне, сытых лошадок, изучивших до мелочей все привычки хозяина, среди которых на главном месте стояло — щегольнуть перед людьми, ослепить, сверкнуть и улететь в облаке пыли.

Был вечер субботы. Миновав четыре деревни, обогнув три помещичьих сада и переехав вброд столько же каменистых ручьев, после недавних дождей гулких и полных, Хасан, сберегая силы своих лошадей к эффектному въезду в село Черемшан, пустил их шагом. Вечер был тих, и воздух напоен запахом созревающих придорожных трав. В церкви кончилась всенощная, веселый, дробный звон, как молодой паренек в праздник на площади, плясал над селом, и все село Черемшан казалось, озаренное им, идиллическим примитивом, почти ненастоящим. Купы ракит пышно сидели по берегам ручья, серо зеленели огороды за плетнями позади домов; улица пойдет книзу, подымется кверху и легкой дорожкой повернет по аллее направо, в усадьбу.

Веригин едва успел разглядеть и узнать мелькнувшее легким дымком белое платье при въезде в аллею. Хасан был верен себе, именно здесь пустил лошадей. «Постой, постой!»— закричал Веригин, но он несся, не слыша. «Постой же», — тронул его за плечо, но он мчался, не слушаясь. С торжествующим видом осадил Хасан лошадей лишь у подъезда «начальника», доставив барина, не шелохнув, как казалось ему — по воздуху. Веригин встал, слез с повозки и, расправляя отбитую о задний плетень кузовка пострадавшую спину и зная, что разговаривать с Хасаном совсем безнадежно, отправился в дом.

— И Николай Викентьевич и Миночка у всенощной, — заявила старая тетушка Рунича, жившего с нею и дочерью Минодорой втроем в большом доме. Жена Николая Викентьевича с ним не жила, появлялась лишь изредка из Петербурга для денежных и для мужа всегда неприятных и тягостных объяснений. Миночке шел шестнадцатый год; это она возвращалась из церкви пешком, когда Хасан промчался мимо нее при начале аллеи.
— Я видел ее, но Минодора Николаевна шла одна.
— Тогда Николай, — предположила тетушка, улыбаясь тому, что Веригин назвал ее внучку по имени и отчеству и переходя сама к короткому «Николай» о племяннике, — тогда Николай, верно, заехал к отцу Михаилу: какие-то новости есть, бумаги.
— О столовых?
— Да, будто как так. Заходите же.
— Нет, я пройдусь пока. Благодарю вас.

Аграфена Васильевна постояла минуту на крылечке: убедиться, пойдет ли Веригин внучке навстречу, — потом, убедившись, улыбнулась довольно и, поправив привычным движением роговые очки, пошла с перевальцем распоряжаться по хозяйству.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Суббота, 20.03.2010 (14:59)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий