Главная Обратная связь
 

Благородную барышню привили дичком!

Повесть "Красная смородина". [ 13-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Телушка, Агафьина дочь, ночью пришла, а Даша, приемная дочь Говорных, покидала Копьево. Не семнадцатый год, Дашу никто не стал убивать. Да и какая же Даша-Ширинская: было-быльем поросло! Но у Даши самой душа раскололась надвое. Знала давно, что она не родная дочь Говорных, но никогда об этом не думала; ни малейших терзаний в душе по таким пустякам! Да и сейчас — ни на минуту она не признавала отцом далекого барина, то есть ни на минуту не шевелились в ней дочерние чувства; все это было холодно, внешне и неприятно. Кровное это родство было поистине мифом, хотя и было оно закреплено на каких-то официальных бумагах. Кровь в ней молчала. Больше того, разум и чувства ее возмущались, точно бы чем-то события эти хотели ее опорочить в ее же глазах.

И, однако ж, одновременно, Даша решила поездку. Событие это давало ей крылья, возможность увидеть далекие страны, самый язык шевелился во рту — по-немецки.

Петр Афанасьич настаивал, впрочем, конечно, очень почтительно, на скорейшем отъезде. Даша не возражала. Смутно в себе сознавала она, что не так-то легко будет уехать. Тысячи нитей опять протянулись к ней. Всякий кусток на обратном пути, каждая ветка цепляли ее, не отпускали. Думала, как она скажет Ивану Егоровичу — и фраза была уже по-немецки готова. — «Welche Kataloge soli ich Ihnen bringen oder schicken?» «Каких каталогов вам привезти или прислать?» И «привезти» было радостно, а уж «прислать» звучало туманно и застилало глаза. О Говорных, об отце и матери, Даша и вовсе старалась не думать. Так здоровые нервы ее стали болезненно чувствительными.

Даша сама, если подумала, могла бы все это представить отчетливо так. Растение вырвано или еще полувырвано только, но уже корешки обнажились; привычные комья земли, тонкие ходы, вся эта слаженность внезапно отпали; тонкие мочки, каждая вдруг сама по себе, обнажены и, обнаженные, преданы чуждой стихии.

И никакой, ни немецкой, ни русской, придуманной фразы о каталогах Даша Ивану Егоровичу не произнесла. Прощание их вышло коротким, почти деловым; Иван Егорович очень собою владел. Он был поражен и взволнован, но ничем этих чувств не обнаружил. И весь разговор произошел — это отчетливо чувствовалось — на расстоянии. Стояли они на полуаршине, а слова досягали из-за тысячи метров. И лишь на прощание скрытую думу Иван Егорович выразил вслух.

— Посмотрим, — сказал он, — крепка ли будет прививка. Даша сразу не поняла.
— А по весне поглядим,— возразила она.— Может, моя будет не хуже, чем ваша!

Он еще раз, безмолвно, настойчиво, повторил свою мысль через очки. Даша смутилась, но смущение скрыла под шуткой:

— Эта прививка наоборот: благородную барышню привили дичком!

Но Иван Егорович (как, впрочем, и Даша сама) шутить был не расположен.

— Если больному и отмирающему впускают здоровую кровь, в этом нет и не может быть никакого наоборота.

Эти слова о болезни помогли ощущению: йодом (как некогда) лизнуло ей сердце. И опять эти слова, при всей их отчетливой близости, прозвучали в ней из далек-далека; будто она лежит неподвижная на мертвом операционном столе, а над нею — о ней — голос, одетый в белый халат.

Ребята ее обступили. Глядели на Дашу, как на диковинку. Будто у курицы за ночь вырос павлиний радужный хвост: своя и чужая! В общем, они ее проводили легкомысленно-весело, немного насмешливо, по правде, не веря ни в то, что девчонка уедет, ни во всамделишную барышню Дашу. Это как ряженые: глянешь снаружи — сам Чемберлен, а под самим Чемберленом — Сенька Попов!

Ребята гурьбой провожали от дому и не давали разжалобиться. Говорные поохали: «Вот и самой птичьего молочка захотелось!» Трудно было понять, знали и раньше они о происхождении Даши и только молчали или это была настоящая новость для них. Аграфена Михайловна даже всплакнула, целуя свою милую дочку. Никифор же, как-то перша, деревянно, точно стругая в горле рубанком, повторял одну и ту же неотпускавшую фразу:

— Ты им там хорошенько очки-то протри!

За этой фразой, конечно, стоял сложный клубок: мужчина не может быть не политиком! Но упорным ее повторением Никифор скрывал и волнение чувств: ведь и мужчина волнения чувств — не лишен!

Последней из близких, уже по кустам, Даша увидела телку, Агафьину дочь. Она поглядела на таратайку и удивилась. (Петр Афанасьич счел неприличным ехать в телеге.) Даша ее позвала. Телка выгнула шею, и, по привычке, автоматически, лизнула далеко языком. Тут вышло наоборот: расстояние их разделяло большое и лизнула по воздуху, а как если бы рядом, и как если бы впрямь провела по руке.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:17)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий