Главная Обратная связь
 

Профессор Отто Реннер.

Повесть "Красная смородина". [ 18-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Один раз у них Даша застала гостей, и как эти гости были ничуть не похожи на тех, что шумели у принудительного ее опекуна! Это были, как водится, тоже ученые и, тоже, как водится, изрядные чудаки. Даша в них мало что поняла, но у всех у них были молодые глаза: столь молодые, что в них можно бы было, пожалуй, летать. Порою они друг на друга сердились и спорили и также, порою, беззаботно смеялись.

— Ты понимаешь что-нибудь, что они говорят? — спрашивала Даша подругу.
— Немножко,— отвечала Наташа и очень добро смеялась: как взрослая, глядя на расшалившихся маленьких.

Но все-таки лучше всего, когда они оставались одни. Они теперь многое знали одна о другой; между ними образовалась уже молодая привычка друг к другу, но эта привычка не мешала им ежеминутно ощущать — ежеминутно возникавшую прелесть пленительной новизны. Однажды Даша от подруги не скрыла своих опасений, которые зародились в ней еще дома, в Копьеве — нет, пожалуй, в Ширинском уже, как стояла она на крылечке у Фаддея Никодимыча в чайной: а вдруг увезут, продадут, обманут, погубят?..

К этим страхам ее Наташа отнеслась со всею серьезностью. Она подумала и сказала:

— А ты скажи, что ты застрелишь его!

Это был вообще несколько романтический вечер. Обе подруги сидели на подоконнике над глубоким темневшим двором. Если бы было кому поглядеть со стороны, обе они показались бы двумя угловатыми птичками, присевшими в нишу стены — передохнуть; и еще было нечто в выражении приподнятых плеч, в остром изгибе локтей, что навело бы на мысль: отбились от стаи. Это, конечно, было не так: к стае они еще не пристали.

Над вечеревшими крышами бежали, время от времени, гудки паровозов и фабрик. Эти летевшие, длинные звуки были подобны невидимым, протянутым в воздухе проводам, а минутное звучание их лишь обнажало тугой, крепкий каркас, который незримо, но ощутимо вязал в один узел миллионы отдельных усилий — мышц, воли, ума. И уже не девушки сами, а их предвечерние мысли присаживались на эти провода, чтобы цепко их обхватить и, хлебнув гудящего тока, перепорхнуть на соседние — чуточку дальше.

Они в этот вечер переговорили о многом — и о себе и о жизни, которая с каждою фразой им открывала за одним горизонтом другой горизонт, более дальний. Это были опять все те же часы, чудесные и необходимые одновременно, когда происходит отчетливо слышимый внутренний рост. Но рост уже был не потайной, интимный, индивидуальный; это было врастание в мир, завоевание новых пространств, искание там своего — законного, предопределенного места. Немножко при этом не хватало им воздуха, и клювики их раскрывались слегка лихорадочно; впрочем, вернее сказать, что если чего не хватало, так вовсе не воздуха, а не хватало дыхания, и клювики их не успевали глотать и выбрасывать весь прибывавший к ним воздух.

Наташа любила отца, теперь его не было. Заграничный их друг, ученый немецкий профессор Отто Реннер, с которым их видела Даша в Мещовске на станции, Наташе писал, что последние мысли отца были о дочери; он очень томился предсмертной разлукой, Наташиной будущей одинокой судьбой. Но по этому поводу Реннер писал и от себя...

— Я найду тебе сейчас письмо, погоди...
— Я по-немецки не очень еще... Не пойму,— немного законфузилась Даша.
— Я знаю его наизусть — и по-немецки, и по-русски... Наташа достала письмо. Оно было длинно, на четырех плотных листках, исписанных аккуратнейшим готическим почерком.
— Ты знаешь, он очень, очень умеренный человек, совсем консерватор, но как он у нас все замечал... удивительно, мы и не видим, пригляделись, что ли, и он все это четко фиксировал... — У Наташи нередко пестрели словечки полугазетного, полунаучного лексикона.

Письмо прочитали, близко сдвинувши плечи и перемешав короткие волосы; так было видно обеим, и Даша не сразу, но с радостью соображала сама иные слова.

Отто Густавович, знаменитый геолог, длинно писал своей маленькой русской приятельнице, что он много думал об одном проекте — взять Наташу к себе. Он знает ее способности, он был другом ее отца, и он почел бы себя счастливым довершить образование и воспитание высоко им уважаемой — der Hochgeehrten, маленькой умной фрейлейн.

— Ты не обращай на это внимания, — законфузилась Наташа, — должно быть, немецкие девчонки очень глупы, я так объясняю эту мою квалификацию...

Но путем размышления он, Отто Реннер, пришел к убеждению, что должен ограничить поток своих желаний, ибо... Тут шла целая маленькая диссертация на тему о новой русской молодежи — der nеuen russischen Jugend. Он говорил о том, что нигде другой такой молодежи нет — во всем свете. В то время, как на Западе послевоенная молодежь, в здоровой ее части, увлекается голой физкультурой и спортом, русская молодежь живет одновременно и кипучей общественной жизнью, принимая прямое участие даже в правительственном аппарате страны. Но не это важно, важно то, что куется в этом горниле новая человеческая порода.

«Вас не должно удивлять, — писал далее профессор, — что я, человек совершенно других политических воззрений — высказываю такие мысли. Я, прежде всего ученый, а, следовательно, человек беспристрастный по профессии — unparteiisch meiner Proffession nach. Геология с ее камнями и породами должна казаться самой тяжеловесной и малоподвижной наукой, но такое впечатление возникает лишь у людей, мало знакомых с катастрофически стремительными изменениями нашей земной коры; ведь понятие о времени, милый мой друг, весьма относительно!

И вот я, геолог, вижу в вашей стране процесс, по грандиозности и бурной стремительности сдвигов напоминающий процессы космические. Когда вы читаете книгу, вы воспринимаете ее на фоне собственных дум и вычитываете свое, отличное от того, что воспринимает сосед, имеющий другие, свои думы; так и я, ученый геолог, воспринимаю ваш непрерывный вулкан и одновременную стройку из лавы нового мира — на фоне своих мыслей о процессе видоизменения того, лишь кажущегося неизменным фундамента, который именуется земною корой. Я лучше теперь понимаю и живей представляю многие картины из прошлого, мной изучаемого, и будущего, о котором я размышляю. И вот, невзирая на мое душевное желание видеть вас у себя, я говорю вам: не покидайте вашей кипучей страны! Нельзя отбиваться, скажу по-стариковски, от своей семьи, а ведь семья у вас — это не то, что у нас; она обширна!

И еще скажу так. Мы, немцы, любим музыку, как вам известно, и хоровое пение в частности. Представьте себе, что среди общего хора чей-нибудь голос выделился и запел свою индивидуальную песню, пусть исключительно прекрасную, она прозвучала бы диссонансом, и общий хор был бы нарушен. А у вас, я ведь вас знаю, головка упрямая, и я не хочу этой опасности, вас подстерегающей, усугублять; ведь рано или поздно вы, конечно, на родину возвратились бы!

Не знаю, поймете ли вы, как все эти мысли совмещаются во мне самом, но они совмещаются, ибо самая жизнь есть не что иное, как гармония противоречий — denn das Leben selbst ist nichts anderes als eine Harmonie des Widerspruchs. Но мысли мои не обо мне, а о вас».

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:34)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий