Главная Обратная связь
 

Разрыв с единой гармонией мира.

Повесть "Калина в палисаднике" - Глава X - Страница 22
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32
Он пробовал думать об Агнии, о предстоящем приезде ее, но мысли его быстро путались и соскальзывали опять на Настеньку, на сегодняшний вечер, уже перешедший в темную ночь, на то, как сидит она у Бориса, как мать... Только одно, нечто широкое и общее, полнило грудь от всех размышлений. Это не было мыслью ни о себе, ни о жене, ни даже о Настеньке, а скорей вообще — о человеке, кто бы он ни был и под какой бы широтой ни проводил свои дни, о его оторванности и разрыве с единой гармонией мира. Вот и сейчас он, мужчина, отец и любящий, перед лицом этой благоухающей ночи — как детски беспомощен он в своем одиночестве!

Валентин Петрович встал со ступенек, прошелся и, смяв папиросу, хрустнул руками. Света не было в окнах, кто-то распорядился потушить лампы. Он не знал, сколько времени здесь просидел,— может быть, и очень долго уже. Только из окон Бориса падал слабый отсвет и освещал на песке забытое полосатое колечко серсо. «Спит ли она? — подумал Валентин Петрович — Или сидит и... может быть... ждет».

Он ощущал усталость в груди и незаметно подкравшуюся за мыслями сладостную истому. Только теперь осознал он это томящее чувство и испугался его, ибо знал, что оно предвещало, и отдавался ему одновременно: ум отходил, усталый и ничего не разрешивший, дыхание ночи, на смену ему, стало слышней. Где-то в ракитках резко, протяжно и с перегибами кричала далекая иволга. Безлунная ночь, бесшелестная, еще не вовсе остывшая от зноя, покоилась над садом, деревья полудремали, стояла глубокая, теплая, безмолвно призывающая, душистая тишина. Отдаленные, но все же терпкие и крепкие запахи конопли и мяты поили собою темное, полное неопределенных желаний, беспокойство и ожидание. И в доме была тишина, ни звука не доносилось из-за темного четырехугольника открытой двери. Было похоже на то, как если бы была скрыта она черным, сплошным, непроницаемым пологом.

— Вдруг Валентин Петрович коснулся глаз. По мимолетной ассоциации образов ему показалось, что в дверях, раскинув полы халата, стоит Аркадий Андреич, а за ним, за на мгновение откинутой темной полой, мелькнула округлость девичьей нежной руки, и узкое кружево скользнуло с угловатого, смугло белеющего плеча. Он сделал шаг к двери и остановился, схватившись руками за косяки. Перед ним в двух шагах была Настенька. Она спешно накидывала что-то белое на плечи. Три часа,— сказала она.— Боря уснул, и жара нет, лобик холодный.
— А мадам? — произнес первое попавшееся слово Валентин Петрович.
— Я разбудила ее, она перешла туда. Все прошло,— ответила Настенька и повторила опять: — Три часа.
— Три часа,— повторил за нею и он, как эхо, и не двигаясь, следя, как Настенька застегивала пуговицы на груди; теперь он уже наверное знал, что только и ждал, когда она выйдет, и думал только об этом.
— Я хочу лечь,— добавила она тише и, дрогнув плечами, протянула Валентину Петровичу издали высоко обнаженную руку.

«Лечь... лечь...» — опять повторил он, но уже про себя, и все не двигался с места; у него кружилась голова, и казалось, что если он оторвется от спасительных дверных косяков и сделает хотя шаг к Настеньке, то ноги его не выдержат и он упадет.

— До свиданья!
— До свиданья,— едва прошептал он в ответ и протянул Настеньке руку, слабо и непроизвольно притягивая девушку к себе.— Посмотрите, какая ночь!

Они стояли в дверях и глядели в сад, уже смутно белевший. Рука его была на плече Настеньки, и он все крепче обнимал ее, медленно привлекая к себе. Настенька молчала, дыхание ее было тяжело и прерывисто и волосы касались лица Валентина Петровича. Она безвольно и медленно поникла к нему, точно рушась и отдаваясь его широкой груди. Потом она вскинула руки, как тогда у яблони, под дождем, и вся прижалась к нему, обвив его шею.

Но не совсем и так, как тогда. Это уже не был порыв грозы, быстро пронесшейся и миновавшей, и не было свежей влажности капель дождя на волосах и лице, это была безвозвратность, безлунная, душная ночь, и от лица и тела пышало жаром, и поцелуи были жадные, пересохшие и неутолимые, и была тишина и темнота, и пахло коноплею и мятой...

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 09.03.2010 (18:58)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий