Главная Обратная связь
 

Развращенность поступков.

Повесть "Красная смородина". [ 19-ая страница ]
Меню повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Слушая, Даша опять увидала Мещовск, провинциальную пыль в воздухе, галок на старых березах и среди всего этого троицу, говорившую между собой на языке, ей непонятном; знала теперь, что на немецком.

— А он очень умный, должно быть, — наивно сказала она и тут же добавила — дельно уже — в пояснение: — У него такие густые, высокие брови, и сам не седой, а брови уже с сединою.
— Ну что же ты скажешь на это? Как на письмо реагируешь? Даша письмо слушала жадно, но на вопрос отвечала вопросом, как будто совсем о другом:
— А отец твой, он маленький, он был несчастен?
— Он был несчастен, — сказала Наташа. — Он был народник, ему было трудно. (Даша не поняла, но не стала доспрашиваться.) И от него убежала жена, моя мать. (Даше его сделалось жалко; с кем убежала и почему — опять ничего не спросила.) И вот умер теперь — на чужбине. (Тут Даша внутренне почти содрогнулась; для нее это оказалось самым чувствительным.)

Мысль Отто Реннера о значении фона, на котором читают, оправдалась и здесь, и разговор дальше протекал вперебивку по двум разным руслам. Для Наташи фарватер протекал по руслу общего хора и индивидуального голоса (Красная Пресня и Тимирязевка для нее были только обычной научной лекцией с опытами); Дашины мысли полнил отлет за границу, письмо это и для нее, пожалуй, звучало предостережением.

Но сами подруги сколько-нибудь отчетливо не ощущали этого двойного движения мыслей, да и помимо того каждая из них так непосредственно живо отзывалась на чувства другой, что у этих стриженых девушек как бы плелась в разговоре одна большая коса: немецкий профессор посередине, а обе они по бокам. Наташа тянулась к подруге: подруга без трещинки! Когда Даша вернется, она обязательно приедет к ним в школу, а когда Даша будет учиться в Москве, она поселится у них... и тогда... они обе... А когда Даша сама в свою очередь поведала ей страшные свои мысли о загранице и об Арцыбушеве, то мы уже знаем, как энергично Наташа дала деловой свой совет.

— А ты скажи, что ты застрелишь его!

Они говорили о многом. Вечер давно уже канул во двор. В окрестных домах загорелись огни; порою за кисеей занавесок возникали и исчезали отдельные силуэты, подобные недодуманным думам. Клен был в тени; тень была черной, густой, и сам он казался густым, смоляным; вся радуга красок двумя угловатыми грудками лежала теперь на подоконнике. Обе они перед расставанием примолкли, а когда соскочили одновременно на пол и хотели что-то еще на прощание сказать, то слов уже не хватило, и они с горячим, внезапно возникшим порывом, неловко стремительно расцеловали друг друга — куда-то — в щеку, в висок... Должно быть, вот это и называется дружбой.

Арцыбушев опять был недоволен. Демонстративно он заперся в своей спальной. «Петрушка» — Петр Афанасьич — ждал Дашу на приемном диванчике в передней, где он и спал. Он с трудом оторвал горбатое свое, старомодное пенсне от короткой и толстой переплетенной книги. Красноватые глаза его неодобрительно поглядели на Дашу. Он сделал ручкой.

— Нехорошо-с... Нехорошо-с...— забормотал он, помаргивая. — Не пошли бы вы по стопам Грушеньки... да-с! — И он хлопнул другою рукою по книге.

Даша прошла в кабинет, ничего не промолвив. Петр Афанасьич последовал также за ней. Раньше, чем Даша, он успел повернуть выключатель, а затем, забежав, откинул с подушек (Даша спала на диване) темно-зеленое ватное одеяло.

— Постельку я вам приготовил-с... — сдернул салфеточку с холодного ужина, — покушать я вам приготовил-с...— остановился и неожиданно поднял палец, прямой и желтый, как свечка,— а только, скажу, развращенность поступков не оправдать-с — даже красивою прелестью форм...
— Закройте еду, я ничего есть не буду,— сказала Даша сердито, так что свечка Петра Афанасьича невольно согнулась и медленно поплыла книзу. — А кроме того, — Даша повысила голос, и в нем зазвучали нотки надменности, — кроме того, доложите вашему барину, что если он там задумает что-нибудь сделать со мной, то...
— Господи боже мой! — засуетился испуганный Петр Афанаьич. — Что это с вами?.. Да вы бы потише... потише-с! — При этом он приседал едва не на корточки, и кулачки его трепетали перед впалым потертым жилетом.

Даше уже становилось смешно, но она еще тверже повысила голос:

— То я его застрелю!

Из кабинета послышалось сухое покашливание. Не смея зажать Даше рот, Петр Афанасьич горсткой зажал — и крепко! — свои и без того зажатые губы.

Неизвестно, как Арцыбушев отнесся к выходке Даши, но наутро, к кофе, он вышел исключительно вежливым и предупредительным. Когда они встали, он, потирая руки, сказал:

— А у меня для вас есть сюрприз! — и, подойдя к столу, выдвинул ящик.

Даша еще издали увидела, как в руках его блеснул, как осенний осиновый лист, новенький паспорт.

— Это что... мне? — спросила она, вдруг оробев.
— Так точно, — ответил с приятною улыбкою Арцыбушев.— Немножечко долго все это тянулось, но вот... результат! — И он протянул Даше паспорт. — А второй мой сюрприз… — Он помолчал, выжидая. — Вылетаем мы завтра, в семь тридцать утра. Билеты заказаны.
— Завтра, в семь тридцать утра... — машинально проговорила девушка.
— Москва, Смоленск, Рига, Кенигсберг, Берлин! — торжественно провозгласил адвокат, как бы торжествуя победу над Дашей.— И выспаться надо, предупреждаю! Афанасьич, пальто!

Он щелкнул пальцами и вышел в переднюю. Даша осталась одна.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Вторник, 30.03.2010 (13:35)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий