Главная Обратная связь
 

Сегодня ломается жизнь.

Повесть "Товарищ из Тулы". VI - 6.
Навигация по повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
VI

И, однако, был еще вечер; и была тишина. То самое низкое солнце, в котором, играючи, утром выкупал шашку свою Хохолок, опять было близко к земле. Жидким, струящимся золотом стекали с откоса лучи; земля обнажилась, и серая глина, чуть розовеющая, напоминала асфальт или аспид. «Грифельная доска» — нечаянно подумалось Хохолку, и внезапно откуда-то хлынуло детство. Зачем? — почему? Он не отдавал себе отчета, но как если б прохладные воды забили из-под земли, и зароились со дна, крутясь и крутясь, золотые песчинки. Этот ноток омывал, холодил, как бы приуготовляя... к чему?

Как если бы жизнь и впрямь переломилась, и важное стало неважным, а для единственно важного не было слов. Его настоящее как бы склонилось над этим мелькающим золотом дней и, склонившись, гляделось в истоки. Дарья и Дарий Гистасп из Виноградова... Эти походы и усмиренье восстаний, коварство; империи рушатся и вновь возникают; детство, костер; Даша-подросток, почти уже девушка, но короткое все еще платье, и загорелые длинные ноги... скачет через огонь; упала, и он подхватил, и быстро, обжегшись, поцеловал, Никогда этого не было раньше, и никогда не повторялось: совались носами в щеку друг другу — утром и вечером. И вот — мальчишка еще — война и крушение. И снова — походы... недостижимость... коварство. И... и ночь, как гора, как холм на пути, через который нынче еще надлежит перевалить. А там... там откроются новые дали и горизонт нового царства. Сестра? Что, собственно, значит — сестра? Императоры древности предрассудков не знали. Способного он собственноручно убьет, если тот коснется хоть пальцем. Убьет и Георгия. Так надлежит, да.

У него слегка поплыло в голове. Как-то мешалось: и детство, и настоящее, и давние войны, империи, и будущих дней — горизонты. Он вытянул шашку. Не грифель-скала: она для него будет не грифельной — мемориальной доской. Так ныне история впишет клинком свою надпись.

И все же по-детски — склонился он к глине. Ночь перелома непросто есть ночь, а история, дата. Но серая глина была не мягка, она только казалась такою в зыбком потоке желтых лучей; шашка царапала, а не писала. Он нажал посильней, под острием — глина ломалась и осыпалась. Тогда молодой человек, играючи — легкость его охватила — кинул шашку, не глядя, через себя, и выхватил синий чернильный свой карандаш, спутник походов. «Пусть пока будет так; позже — здесь памятник». Он наклонился и начал писать: «Сегодня лома...»

И, между тем, думал: «Мальчишество... Шашка могла бы сломаться... Но я звука не слышал: упала на мягкое». И продолжал: «Сегодня ломается»...

Солнце коснулось земли. И тишина, все время стоявшая, как бы отдельность, или именно даже, пожалуй, сидевшая — безмолвно, невидимо, как изваяние — тишина эта двинулась с места. Или, быть может, иначе: солнце — солнце коснулось земли; кончился день, и поплыла тишина, полная звуков, неслышимых уху...
Товарищ из Тулы встал из-за выступа, где он сидел эти тридцать минут, не тронувшись с места, не шевельнувшись. Ступая, как кошка, он вышел и остановился, следя, как молодой человек чертил свою запись. Лицо его было как камень, глаза — как всегда — выражение их неизменно. И однако же, точно, как механизм, работающий в доли секунды, он вытянул руку и ловко схватил мелькнувшую в воздухе шашку.

«Сегодня ломается жизн...»

Мягкого знака рука не дочертила. И свистящая линия той самой шашки что утром, играючи, он выкупал в солнце; — свистящая линия из той тишины, исполненной звуков, в царство которой вступал; — свистящая линия эта, как синяя молния из безгромного неба, рассекла его полушария, и солнце, светившее им, сердце в груди — остановилось. Товарищ из Тулы коротким рывком перевернул его на себя; быть может, хотел он увидеть лицо, но лица уже не было.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 01.04.2010 (11:26)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий