Главная Обратная связь
 

Стамболийские гимназистки.

Повесть "Феодосия". Глава V - Страница шестнадцать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
Дмитрий Иванович жил далеко — у тюремного замка, против сенного и дровяного базара. Назад шла Татьяна одна, ей захотелось увидеть вечернее море. На улицах уже зажгли фонари, в порту вспыхнуло электричество, и за этой световой завесой пароходы и лодки сразу ушли в синеватую тьму. Они теперь поколыхивались, как смутные остовы гигантских неведомых рыб. На бульваре был щебет, гулянье. Гимназистки прогуливались здесь с офицерами, — для Татьяны это было непривычно и ново.

— Пойдем-ка отсюда, — говорил длинный гимназист в очках. — Свои надоели!
— К стамболийским гимназисточкам, что ль? — отозвался другой. — Пожалуй, оно веселей.

На Итальянской, куда за ними вышла Татьяна, было еще более людно, чем на бульваре. У табачной фабрики она увидала группу девиц. «Должно быть, это и есть стамболийские гимназистки!» — догадалась она и не ошиблась.

— Убирайся от нас, черт долговязый! — крикнула одна из них и ударила по рукам гимназиста: остальные его подняли на смех.

Внезапно Татьяна увидела утреннего своего матроса. Он стоял к ней спиной, в обеих руках держа руки невысокой красивой девушки.

— Ты нынче уедешь, — говорила, смотря снизу вверх, эта «стамболийская гимназистка», — а завтра табак мне все очи выест.

Она говорила как будто печальное, а черные глаза ее смеялись, и губы прыгали в улыбке. Руки ее были, должно быть, горячие, упругие и плотные, — такой она была крепышок. Около уха в черных ее волосах воткнут был веселый красный цветок. Татьяне очень понравилась эта феодосийская Кармен. Задорная, крепкая бодрость шла от нее, юг и загар заражали московскую девушку. «Ага, — подумала она, внутренне засмеявшись и с озорством в свою очередь, — вот когда я тебя, Ершов, припеку!» Из серебряной сумочки достала она маленький свой кошелек и с радостью отсчитала ровно тринадцать копеек. И только когда подошла и тронула его за плечо и сказала, только тогда сама себе удивилась, как развязал ее теплый вечер у моря.

— Вы за меня заплатили: возьмите мой долг.

Он обернулся и отпустил одну руку возлюбленной. Рука у нее заболталась по воздуху, но тотчас же она ее подняла и поправила красный цветок в волосах. Никакого смущения не отразилось на ее открытом лице, одно любопытство.

— Ты с кем это спутался? — спросила она, и грубый этот вопрос в ее интонации прозвучал нимало не грубо.
— А я знал, что вы будете помнить, — засмеялся Ершов. — Кабы не нынче мы отплывали, зашел бы и сам к тетушке вашей. Я за веселость очень ее уважаю.
— Ну вот и прекрасно, — сказала Татьяна смущенно. — Берите же!

Вместе с деньгами он прихватил и пальцы ее; одна из монет прижалась неловко и больно, но девушка руки не отняла.

— Кабы не Катя,— нынче прощанье у нас! — так, ей-богу, пошел бы вас проводить, вечерок погуляли бы.
— Вот дурак-то! — воскликнула Катя.— Да чего ж ты ей про меня объясняешь?
— А может, я и ее тоже люблю...

Катя весело ударила его по руке, и он отпустил Татьянину кисть. В эту минуту все тот же длинный, в очках гимназист задел, проходя, локтем Татьяну.

— Нехорошо с матросами, — проворчал он негромко. — Лучше бы... Ай! — И отскочил, схватившись за бок.
— Эй, бабушка... А ну-ка сюда! — крикнул Ершов старухе цветочнице как ни в чем не бывало, словно бы кулак его не проделал только что движения мины в бок гимназиста. — Ну что же ты, божья старушка!
Сморщенная, будто залежавшийся в подвале лимон, коротенькая старушка цветочница продвинула вдруг между людей целый маленький сад. Ершов кинул ей Татьянины деньги, точь-в-точь как там, на вокзале: жестом богатого человека, привыкшего раскидывать целые состояния направо и налево. Катя окунула лицо в цветы и приняла живейшее участие в выборе.
— Вот этот возьми, — говорила она, вытаскивая лохматый серо-голубой ирис, — он будет поделикатней... Или вот этот!

Татьяна спокойно могла бы уйти, но, когда они оба стали копаться в цветах, она почувствовала себя побежденной.

— И повихрастей, — добавил, мотнув головою, Ершов.

Они не спешили, как будто вовсе забыв про Татьяну; знали, должно быть, что не уйдет.

— Ну и опять же памятка будет у вас! — с весельем и торжеством обернулся Ершов.

Татьяна взяла два торжественных ириса и поблагодарила; она была смущена.

— А вы куда уезжаете?
— Прямо в Одессу, — ответил Ершов и, подумав, добавил: — Нынче там жарко!

Татьяна не поняла. Она думала о другом и, лишь отойдя шагов на двадцать, сообразила, что хорошо бы самой купить у старушки и передать цветы... не ему, а ей! Она в замешательстве остановилась, поколебалась и решила, что нет, что теперь уже поздно.

Тетя Евгения еще не возвращалась. Татьяна устала, легла. Как странно он любит, и как у них это все хорошо! «Вечерок погуляли бы...» И погуляли бы! И не побоялась бы с ним! Это не то что с лощеным чиновником из купе. С этим — коричневым? Да ни за что в мире! И, однако же, это он сказал: всякий на своем посту! Где же мой пост? А ведь Гри-Гри передал прокламации... Это наверное. А отец говорит... расстрелять или повесить! «Я не хочу жить со сводом законов!» Бедная, бедная канарейка Мимоза... В нем что-то общее с тем — с рыбаком, с музыкантом... И цветы все-таки надо было купить! Нет, нет, вовсе не надо. И справедливости нет. А если нет справедливости, то нет и любви и ничего вообще нет. И зачем тогда жить?» Татьяне хотелось заплакать. Но она уже и без того нынче плакала, это ей непривычно, и глаза ее, точившие слезы, узелки ее глаз были похожи на узелки у львов. Но львы ведь способны к прыжку, она же лежит крендельком под набегающей тенью листвы и, кажется, уже засыпала и просыпалась. Однако же, как это нет справедливости! Как это нет любви? Надо, чтобы было все!

— Ты уже спишь?
— Да, тетя Евгения! Нет, я не сплю!
— Ты знаешь, Одесса...

Одесса — такая же черная точка на карте отца. Туда едет Ершов. Быть может, как раз сейчас отплывает его пароход. Что он сказал про Одессу?

— Тетя, в Одессе — там жарко?
— Откуда ты знаешь? Да, да... Там как будто утихло, а теперь закипает опять. Я после совета... Завтра садись заниматься; мы это сожмем в несколько дней, чтобы потом отдыхать, отдыхать! Я после совета видела Гри. Но он, удивляюсь, он чего-то колеблется, а я уже вижу порох и дым. А впрочем, касатик мой, спи! Спи, моя сладкая крошечка!

Вместо дыма и пороха пахнуло духами, и тетя Евгения растаяла облаком; осталась Одесса, и слово Одесса стало живым. Сначала оно шуршало над крыльями, подобно большому жуку. Потом, на глазах, внезапно оно загорбатилось и задымило высокой трубой: уже настоящий порох и дым, и зацепило за месяц; месяц упал и разбрызгал белую воду, а за месяцем тетя Евгения, а за тетей Евгенией Дмитрий Иванович Пискаренко, художник... Отчего они падают? Но уже много людей, один за другим, падали, падали и, упадая, шумели дождем в листьях каштана. Но Пискаренко поднялся, и рука у него была в крови.

— Нет, это совсем не скрещение справедливостей, — строго сказал он Татьяне. — Тут справедливость — одна.

И опять они вместе поплыли, кучка людей, и опять у костлявого рыжего человека с приподнятым левым плечом шевелились мохнатые рыжие уши. После длительного путешествия по морю листвы и жидкого месяца, где на них лаяли целым архипелагом морские собаки, судно наконец прибыло в гавань; раннее утро и солнце. Татьяна раскрыла глаза и подбежала к окну. После ночного дождя море было как выстиранное — блеклое, ситцевое; только огромный столб крови, след от ядра, бежал по воде: это било горячее феодосийское солнце — с востока. 

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:45)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий