Главная Обратная связь
 

Судьба покарала за протест.

Повесть "Душка" - Глава XII - Страница 23
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Сани опять понеслись, а баба стояла, наклонившись вперед, летящая, точно сама была вихрем, сметающим там где-то богов. Мальчик в испуге прижался к Васиным коленям и потихоньку рукою пытался вытянуть полотенце, но женщина в кофте, будто в ответ на это движение, густо причмокнула ртом и переступила; Вася услышал слабый треск дерева, сердце его забилось неровно, дрогнули руки. Он отстранил от себя мальчугана и, приподнявшись, схватил бабу за плечи, но, не удержавшись, увлек ее за собой и грохнулся опять на сиденье. Теперь страшное это лицо было вовсе близко от Васи, и он с омерзением видел кривые и черные, веером раскинутые зубы; они вылезали из пасти ее прямо на Васю; сама она тяжко и неохотно, словно бы медля, скользила с колен рядом с ним; и невыносимей всего было ощущение тепла ее толстых, коротких и отвратительных ног. Вася сжал кулаки и изо всей силы толкнул ее прочь от себя. «Стой! Стой!» — закричал он Гаврюшке, но, не ожидая, пока тот сдержал разгорячившихся лошадей, перекинул ноги за грядку, ткнулся лицом в холодный сугроб, встал и побежал прямо по снегу, путаясь в шубе, отплевываясь, точно и самыми губами прикоснулся к чему-то поганому.

Он слышал зовы и крики Гаврюшки, но бежал от них, как от чумы, и только почти у самого дома стал понемногу приходить в себя. На дворе какое-то было движение, у конюшни стоял человек с фонарем, и в комнатах дома свет во всех окнах. Видимо, что-то случилось. Вася быстро поднялся по запушенным снежным ступенькам балкона и застучал в обитую по-зимнему дверь, забыв о звонке.

Отворили ему не сразу, и первое, что бросилось Васе в глаза, была Танечкина мокрая шубка, оставленная в передней на сундуке, и синяя ее вязаная шапочка. Из дальних комнат доносились голоса, радостные и одновременно встревоженные. Быстро скинул шубу и он и побежал через столовую, натолкнувшись по пути на отодвинутую наискось лавку. Очки его запотели, он снял их и стал на ходу протирать.

— Кирилла Матвеич, спирт там, в буфете, ножки ей разотрем да скорее за доктором... — услышал он голос Любови Петровны и невольно остановился.

Кирилла Матвеич вышел тотчас; клок седых волос его надо лбом, торчавшая тревожно и выбившаяся из-под мягких манжет цветная рубашка придавали ему совершенно растерянный вид.

— Танечка... — заговорил он быстро и на ходу.— Тебе сказали? Убежала из института... с прогулки. И прямо на вокзал и сюда... Где же тут спирт? Подвинь-ка, я влезу. Лошадей наняла, но простудилась жестоко... жар... вся горит. В этакую-то метель...
— Можно мне к ней? — спросил Вася, и голос его зазвенел; с невероятною быстротой, словно в воронку грязные воды, стремительно убегало и исчезало все, что только что было; голова его быстро свежела, и было несколько страшно от этого ощущения.
— Можно, она узнаёт.

В спальне Любови Петровны, где уложили наскоро Танечку, было полутемно; лампу заставили раздвинутой книгой, но свет падал ярким пятном на кресло ближе к комоду, и лежало на нем зеленое институтское платье. Васе вдруг вспомнились слова Кириллы Матвеича на другой день после приезда: «Они там все как яички крашеные...», но Танечка лежала уже раздетая и беленькая, как тогда, во сне... Рассеянная улыбка бродила по милому лицу ее, и навстречу брату она сделала легкое движение рукой. Вася наклонился к ней и осторожно ее поцеловал; лоб ее и дыхание были жарки, сквозь нежную кожу виска проступала явственно голубая сеть жилок.

— Ну вот я и дома. Совсем, — прошептала она Васе в лицо и закрыла глаза.

Любовь Петровна сделала ему знак отойти, и он сел на кресло возле того, на котором так и оставалось кинутое зеленое платье. Там ой и просидел всю эту ночь. Не ложился, впрочем, никто. Доктора не застали в больнице, и приходилось ждать до утра. Танечка ночью металась в жару и горела как свечка.
Вася сидел и думал, думал... как еще никогда. Время, проведенное им в Никольском, казалось ему целою жизнью, и отдельные эпизоды переживались полностью заново. Один раз он даже невольно и криво про себя усмехнулся, когда пришло ему в голову: что дал бы ему, в конце концов, тот самый Горный институт, о котором он так горевал, и разве можно ставить его, хотя бы и отдаленно, в сравнение с тем, что он испытал и чему научился здесь?..

Дыхание Танечки неподалеку, самое присутствие ее тут позволяли ему обозреть все, что было, как целое, как завершившийся круг. Порою мысли его обрывались, и их заливала опять живая и острая жуть непосредственных чувств, и Вася то мрачно сдвигал свои брови, то забывался совсем, и тогда зрачки его сгущенно темнели и расширялись, как у слепого.

Острая тревога все время томила его за Танечку. Нежностью и благодарностью к ней за то, что не покорилась, полно было Васино сердце. Но... неужели и за протест покарает судьба? И возвращался опять мыслью к Душке и к этой последней своей поездке из церкви...

Страшно, но кажется так: через пленительное и ровное, если пронзить его острой иглою, хлынет кошмар; под цветущею пленкой земли, такою, в сущности, хрупкой, гуляют еще, биясь и бушуя, океаны огня и глухо рокочут тяжелые волны металлов. О, мечты его: чей-то легкий бег через залу, цветы на столе и в сумеречный час негромкий говор рояля...

Но ежели все на земле такое иное и это и есть самая жизнь — в чем же сила и мудрость тогда и как и на чем утвердить свою душу?


Автор: Новиков Иван Алексеевич | Воскресенье, 14.03.2010 (12:39)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий