Главная Обратная связь
 

Татьяна Ганейзер.

Повесть "Феодосия". Глава III - Страница седьмая.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
III

До сих пор внешний мир досягал до Татьяны Ганейзер (если не считать крохотного ее гимназического мирка в одной из самых строгих гимназий да недомолвок отцовских гостей) — досягал через газеты, теперь, уже в поезде, она окунулась в живой и пестрый поток впечатлений, и сложная явь была далеко от специфической стилизации московской газеты.

Когда уезжала Татьяна, все уже было ясно. Рожественский сам доносил императору, что он в плену в Сасебо. Владимир Гребенщиков разделял судьбу адмирала. Он был ранен в бою, но не тяжело. Обо всем этом были наведены чрезвычайные справки.

У Татьяны было такое ощущение, как если бы сама она была ранена или подвергалась опасной операции и теперь медленно поправлялась. И, как бывает с серьезно больным, наряду с настоящею болью сопровождала ее мелкая боль, подобная раздражающему покалыванию волоска из тюфяка или твердой подушки. Это была мысль о неудачных экзаменах и о том, что она это долго скрывала, вопреки всей своей натуре, от отца. Когда она призналась ему наконец, он спокойно сказал:

— Ты — моя дочь. Я давно уже знал от начальницы и все ждал, когда же ты скажешь. Со мной было в юности нечто подобное — я тоже трусил.
— Ты мне никогда ничего такого не говорил.
— А теперь вот сказал! — И старик так задорно повел увядающим носом, точно у него на стриженой голове торчал еще непокорный вихор, не поддающийся ни холодной воде, ни теплом, маслу.

На вокзале они расцеловались. Отец не допускал сантиментов и скользнул по щеке ее обычным своим прохладным поцелуем.

— Я выдержу там... в Феодосии... экстерном...— сказала Татьяна с площадки.
— Ну-ну, не храбрись. Отдыхай! — ответил он весело. Однако ж Татьяна, уже косым взглядом, когда он не знал, что она видит, запечатлела (как быстрый рисунок карандашом), как он повернулся и внезапно весь сгорбился.

Она вошла и осталась стоять в коридоре, у широкого, опущенного книзу окна. Наступал тихий вечер, но ветерок бил Татьяну в лицо запросто, без церемоний. Свежеразорванный воздух был мягок, упруг. Он ничего не говорил (не умел), и он говорил: «Я ранен, разорван, и я здоровешенек. Лечу и лечу, и бью тебя по щекам». Татьяна не слышала, что он говорил (не умела услышать), а Татьянина кровь слышала и отвечала: «Льюсь и лечу. Ранена и упиваюсь здоровьем».

Татьяна была молода. Мимо мыслей и чувств, сквозь карандашный силуэт Антона Максимовича, запечатлевшийся в ней навсегда; омывая судьбу далекого пленника, жившего на другой половине планеты и обитавшего одновременно в сердце Татьяны; поверх исторически крепкого, вроде Кремля, понятия «родина», пустившего корни в самую подпочву ее бытия — над, через, под, все проницая, воздушно, легко, — бился в ней свой ветерок, кружился, играл и порхал. Одна, молода, воздух, движение — эти четыре врача, с четырех сторон ее света, смеясь, улегчали ее бытие.

Татьяна отнюдь не была в забытьи. Глаза ее жадно, как из корца холодную воду ключа, пили поля и простор, пестреющий желтыми, лиловыми, белыми, синими, красными лоскутами цветов, крохотные, как островки в архипелаге на карте, но и важно задумчивые, мягко они колыхались на упругих зеленых стеблях — коротких, высоких, голых, пушистых, сливавшихся в целое море: от песчаной, бегущей узкою лентой дороги до тонкой черты горизонта, воображаемого, но существующего более прочно, чем что-либо другое, из века в век и для каждой точки нашей земли.

На земле этой, там, где она была обнажена, чуть видимый глазу, лежал, легко подымаясь и опускаясь, фиолетовый коврик: влага земли и косой солнечный свет, взбитые вместе. Орешник стоял еще голый (весна запоздала), березки и тополя, обрызганные молодою, блестящей, душистою зеленью, тонко благоухали; порой налетали, как стайки порхающих бабочек, белые купы цветов, а когда, промчавшись, глянешь назад, то как белым платочком махали Татьяне аккуратные и тонконогие вишневые эти деревца, похожие на коричневых гимназисток. И только от времени до времени сосны вставали, как мрачные грозовые тучи на небе. Да и действительно в небе, вопреки земному покою, было движение и заворошка, мобилизация.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (22:20)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий