Главная Обратная связь
 

Тепло, свежесть и нега.

Повесть "Душка" - Глава VIII - Страница 15
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
VIII

Но стоило зародиться иному, уже определенному шуму, как Вася тотчас насторожился. Пройдя еще немного вперед, он явственно различил теперь в небольшом овражке направо сдержанный смех и девичьи голоса, а вслед за тем и увидел яркие пятна одежд. Не успел он еще сообразить, кто бы это мог быть, как его окликнул знакомый (и такой веселый!) голос:

— Василий Ликсеич, идите-ка к нам: по орехи! А то мы и сами хотели зайти, да забоялись Кириллы Матвеича.

Душка стояла на склоне оврага, густо заросшего старой лещиной, и лицо ее, широкое, милое, было свежо, как, верно, был свеж и девственно зрел найденный ею орех, что так легко, с шелковым скрипом, только что вылупился, точно родился под большим ее пальцем. Обернулись и другие девицы и замахали Васе руками. Они были одни, без ребят, обязывавших, по деревенскому кодексу, к некоторой доле жеманства. Вася же был между ними чужой — не жених, не осудит — и в то же время был свой, немножко чудной, но веселый, каким успели узнать его за молотьбу.

И он замешался живо и просто в стайке этих нестрашных, наперебой щебечущих птиц. С большою открытостью и дружелюбием угощали они Васю орехами все из тех же деликатных платочков, ставших вовсе уже шоколадными, и настаивали, чтобы взял непременно у каждой.

— Я столько и не соберу, чтобы отдать, — говорил с усмешкою Вася; странным образом и он не ощущал сейчас ни малейшей неловкости — без парней и ему было легче и независимее.

Девицы протестовали: зачем отдавать, да и когда-то еще попадет он в деревню!.. Гранки хотя и висели еще кое-где на оголившихся ветках, но огромное большинство их уже посеяло плод, и орешки надобно было раздобывать под листвой. Вася умел теперь распознавать, была ли гранка с орехами, и знал, что надо глядеть внизу и под пустыми. Ютились орехи еще и у самых корней, где между стволами в торчащих отмерших побегах было набито много опавшей листвы. Все понемногу опять разбрелись, но Вася упорно держался Полюшки и время от времени перекидывался с нею словечком, надеясь спросить наконец и о вчерашнем.

— Почему это Душка сказала, что побоялись Кириллы Матвеича?
— А потому и забоялись... Насмех сказала, кто же такого боится!
— А отчего тогда не зашли?
— А зачем заходить? Стало быть, знали и так, что вы тут окажетесь. Сердце сердцу, значит, кукушечкой весть подает.

Полюшка смеялась, и глаза ее щурились с такой лукавой усмешкой, что Вася сказал:

— Чье же — мое иль твое?
— Стало быть, наше, — отвечала Полюшка дипломатично и повела головой по овражку.

Вася взглянул туда и увидел голубой сегодня Душкин платок, а когда, поглядев достаточно времени, обернулся назад, Полюшки уж не было возле.

— Ай, глядите-ка, девочки, белка!

Душка крикнула это так звонко и радостно, что, казалось бы, все должны были мигом сбежаться, но, к удивлению Васи, не отозвался никто; и никого кругом не было видно.

— Где белка? — спросил он, краснея и радуясь, что остался с Душкой один; хитрость девиц была теперь для него вне сомнения, и это сначала немного смутило, но вслед за тем весело он, через это смущение, как через легкий, рокочущий брод, побежал к смотревшей на дерево девушке.
— Глядите, гляди!

Девушка, не отрывая глаз, поймала его за рукав, потом перехватила левою рукой за плечо, потом, притянув, немного пригнула и, наконец, посунув его перед собой, стала сама позади. Все эти движения следовали одно за другим с большой быстротой. Теперь стояла она за наклонившимся Васей и, как бы слегка его обнимая, одною рукой все не отпускала плеча, другою же старалась ему показать прелестную белочку, сидевшую наискось на корявом дубовом суку с грациозной и чуткой настороженностью. Вася, по близорукости, никак не мог различить зверка, да и рад был не торопиться его увидать... Душка близко дышала за ним, и дыхание это — он не только слышал его, но и с телесною полнотой ощущал в легких, едва различимых ее прикосновениях... и было оно: тепло, свежесть и нега; и все эти три чудеснейшие ощущения не смешивались между собою, но, и оставаясь раздельными, были все же одно, и была еще в них своя вместе с тем полная жизнь, ибо это не был покой и не было состояние, а было движение, пульс, прилив и отлив, лоно какого-то моря, родившего некогда все сущее в мире...

Вася чувствовал это, словами не называя, а лишь сладко покорствуя изменчивым и пленительным колебаниям... Он не заметил момента, когда в глазах неслышно вдруг у него поплыло, и он перестал, так белочку очками и не поймав, видеть и самый дуб, на который глядел, и куски засиневшего неба, разорванные узловатыми сучьями, и даже Душкину впереди себя загорелую руку. Может быть, это пена от волн, набежав, покрыла глаза, и когда, наконец, повернувшись, со слабой улыбкой уронил он руки на Душкины плечи и она под этим движением его не отшатнулась, он не поцеловал ее, а только, не видя, глядел и глядел, как слепой, обернувшийся к солнцу.

И она уже больше не смотрела на белку (разве теперь только эта резвунья сама насмешливо-острым глазком метнула на них...): смутное, на секунду, волнение охватило и девушку, но поспешно, чтобы не дать себе испугаться, она рассмеялась Васе в лицо. И тотчас он увидел перед собою серые ясные глаза ее и смеющийся рот; зубы белели ровной двойной полосой; на щеках был рассыпан, слабо поблескивая, меленький бисер воды, упавший с дерев. Не было чар, но было лучше, чем чары (так, по крайней мере, почувствовал Вася, очнувшись от своего первобытного, дорожденного бытия); Психея, душа, как и недавняя Васина грусть, расплылась тихою влажностью по перелескам, а белочка, милый зверок,— да, она была здесь, и Вася увидел, поймал ее наконец... И так же легко и неизбежно, как упали на Душкины щеки капли воды с задетой орешины, наклонился и Вася и крепко поцеловал ее несомкнутый, влажный, еще смеющийся рот. Потом откинулся, не отпуская рук, поглядел (и, как в зеркале, счастливое лицо отражало счастливое...) и еще раз со всей жадностью молодости прижался к живому и сильному, полному жаркою кровью, Душкиному телу; а Душкино тело и душа ее, крепко девическая, были сейчас воедино.

О, никакого смущения и никакой, как в амбаре, неловкости! Спросите у ветра, смущается он, когда, пролетая над лесом, волнует сонмы листов; у вод, бегущих по руслу ручья; у зацветающих трав! О, как звонко и весело засмеются они на глупый этот вопрос...

Как было дальше? Просто и хорошо, и необычайно легко. Пошли, помахали рукой, держащею руку, потом отпустили друг друга, и искание орехов, совместное, было, как и подобает, деловитым и оживленным. И только еще разок, на прощание, поцеловались коротеньким, счастливым, как бы с веселой украдкою поцелуем.

И когда, поаукавшись, девицы собрались опять, а Вася простился со всеми «за ручку» и зашагал по лесу один, деревья ему по пути стояли ровесниками, невнятные их голоса звучали товарищески, и Васино счастье было повсюду — и в нем самом, и в движении его между дерев, и в небе, повеселевшем влажной лазурью, и в бархате мховых ковров по сторонам, и особенно в стройных этих и легких, сквозных на поляну окошечках между стволами... 

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Воскресенье, 14.03.2010 (12:21)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий