Главная Обратная связь
 

В купели воспоминаний.

Повесть "Товарищ из Тулы". VII - 8.
Навигация по повести:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Карточка бледная, явно любительская. О, это уж вовсе не та, едва ли не оранжерейная мягкость, воздушность, что побеждала чайную розу!.. Но как по-иному прекрасна она — Дашина мать! Все тот же, но только еще утонченней, впервые, быть может, чеканный — глубинный — аристократизм. (Даша отчетливо знает: средние классы, буржуазия — рыхлая помесь пороков, и выпирающих снизу, и слизываемых подобострастно с верхушек, аристократ же — если не хам — есть подлинный брат тем драгоценным камням, что сияют на глубине первозданных пластов: для Даши тому доказательство — живые примеры.) О, как у Даши забилось в это мгновение сердце! Будто бы видит живую: черное платье, чуть-чуть мерцает белый у шеи воротничок; скромнее нельзя. И тонкие, крепкие пальцы, в покое они, но ежели к ним прикоснуться — острая, колкая искра, удар. И будто стоит у скалы, и взгляд ее видит — за горизонт. И эта скала... он не высок, но — как монолит, крепкие скулы, сжатые челюсти, коротким рывком застывший пробор и прямые («да, да... прямая — кратчайшее расстояние»...) — прямые, стальные глаза, без выражения? — нет, но как если б всегда с одним выражением. Это... отец?.. И вот на полу — Даша сама. Не мячик, не кукла, а случилось так странно, что в последнюю, видно, секунду увидела нож под столом, и между ножек стола потянулась ручонкой — к ножу.

Дашу всегда, как глядела на карточку, эта подробность — смущала ли? — нет, но чаровала и завораживала. В этой, казалось, нелепости была своя дикая логика. Кусочек бумаги, и у подножия взрослых малый ребенок — пухлым калачиком согнуты ножки — пухлою ручкою тянется к узкой полоске, к тусклому мерцанию лезвия, Годы проходят, зимы и весны — и какие все зимы и весны! — ребенок возрос, вот он стоит в центре неподвижного круга, вот широкий его горизонт — родная земля, вот за решеткой пылает горячее рыжее пламя, но неизменно на крохотном, крохотном лоскутке хрупкой бумаги калачиком тянется ручка — к ножу.

Даша тут и настигла себя самое. Так не о матери, а об отце? И только одно еще краткое облачко, запоздавшее и одинокое, но верно необходимое (как все в этом мире случайное — необходимо) — опутало Дашу: зима; и — возвращение деда.

Точно в купели воспоминаний: жестокий декабрь, баррикады, Москва. Москва почернела, рычала. Даша в халатике, туфлях (красная лайка и оторочены мехом) — так подбегала к окну. Морозные льдинки впивались в виски. Сердце стучало. Из коридора, слышно, трещат в печке дрова. И за морозным стеклом трещит пулемет. И понятно, и жутко, а радость меж тем/вдвойне непонятная — как зайчик в груди. Может быть, так по весне веселится юная почка на старом, тяжелом, много видавшем бури и вьюг коренастом дубу, так веселится, играя, она — поздняя поросль — и на дубу обреченном.

Под вечер пришел человек. Он был в полушубке и валенках; в сосульках седые усы, и брови заиндевели. Пришел он пешком, и, можно подумать — пришел он пешком — из самой Сибири. В доме смятение. Было смятение и без того, но это металась Москва, широкая, многообъемная, теперь же упал ледяной аэролит — между княжеских львов и ливрей — в самый княжеский дом. Дашина мать всплеснула руками, и крик ее не был похож ни на что: не человек и не птица, не ветер, может быть, крик, как если б ударом ножа перерезали мир. Даша всем существом поняла: у мамы — отец! Сначала она совсем испугалась, во рту стало горько и закололо в глазах, и только потом, уже много спустя, но часто зато и настойчиво, добивалась от матери Даша: «Мама, а папочка-мой? Где же мой папочка?» Мать ничего не отвечала.

Что же? — как если б очная ставка. Ветер и степь. И Даша — одна. — И вдруг загорелую Дашину шею, как если бы туго веревкой, внезапно окинутой (почти заскрипело), круто и властно — повели, повели... и, обернувшись, увидела Даша на неподвижном палевом небе, на гребне холма — темный массив. Человек этот был невысок, но он был — как монолит. Отведенной рукой он держал перед глазами как козырьком, и глядел — перед собой. Даша не знала его и ничего не поняла, только тугие удары забили в груди.

Вдруг из земли, подобная суслику, выскочила и начала вырастать — еще небольшая головка, фигурка. Вот она вытянулась, и по общему очерку, по длинной заплате, полуоторванной и затрепавшейся на минуту над узким плечом (ветер с гребня), — Даша все отгадала: тот самый мальчонка, что нынешней ночью... из пастушат... Но с кем же он там? — и почему... да, да и здесь он принимал приказания... Вот мотнул головой, и опять, как бы в норку, стал уходить в толщу холма. Даша, прищурясь, глядела. Зоркий глаз ее различил, что ушел он, однако, не в землю. По теневому откосу холма почти ощутимо сползала, как неспешно текут ледники в снежных горах, густая и влажная мгла, и среди медленной той густоты едва отличимою струйкой — по трещинам и по зигзагам, боковою тропинкою быстро скользил пастушонок. Куда?

Даша подумала и рассчитала: немного направо, и она его путь — пересечет. Надо узнать; все надо знать и учесть.

Когда она сделала наискось несколько быстрых шагов и обернулась к холму, чистою линией он рисовался на гаснущем небе, две-три былинки полыни дымились как бы опушенные светом, они были похожи на тонкие свечи перед мерцающим золотом иконостаса: две сиротливых свечи у изголовья покойника. Возникший гигант (он был не высок, но он был гигантом) — бесследно исчез. Возник как видение, и как призрак исчез. Даша еще ускорила шаг.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 01.04.2010 (11:29)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий