Главная Обратная связь
 

Вяз, дым, жизнь...

Повесть "Калина в палисаднике" - Глава VI - Страница 11
VI
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

  Валентин Петрович долго не мог уснуть. Дом был погружен в темноту, но все его огромные комнаты заливал месячный свет. Он лежал, уткнувшись в подушку, мысли его не были отчетливы, они удивительно приятным образом смешивались и переплетались, почти сливаясь, с отрывочными, зыбкими воспоминаниями и непосредственными ощущениями, даже с самыми примитивными, первобытными из них, коренившимися в теле, в крови, в теплоте рук под головой. На короткий миг он забылся. Блестела крышка рояля или отсвет мокрого теса под месяцем, и в блестящей поверхности отражались колеи гладкой дороги, а может быть, и переплет окна. Кажется, падал снег медленными белыми хлопьями, но он был похож на цветы, крупные шапки соцветий, угловато-неправильных. «А кто владеет перчаткой...» — начинал Валентин Петрович и не доканчивал. Чьи-то другие глаза, с острым и прерывистым блеском, глядели на него. «И ни капли не так»,— слышал он шепот. Потом уже не было ни снега, похожего на цветы, ни цветов, падавших медленным снегом, а дробилась, играя в лучах, и звенела серебряная сыпучая и текучая река у плотины, и далеко кто-то кричал в степи: «А-а! А-а!»

Валентин Петрович поднял голову. Резкими тенями был вычерчен переплет окна на стене, и какая-то широкая серая полоса пересекала его. Он поглядел в окно. Через стекла наискось, расширяясь, шла полоса серого дыма, она чуть заметно изменяла свои очертания, но тянулась не прерываясь. «Дым», — подумал Валентин Петрович и приподнялся на локте. Смутное и легкое удивление не потревожило, однако, его, не подняло с места. Может быть, это всего лишь продолжался сон? «Какой широкой легкой струей проходит он», — подумалось Валентину Петровичу, и точно бы было это мыслью о самом себе.

Так он провел, опершись локтем о подушку, минуты две, но холодная струя воздуха из чуть приоткрытого окна освежила его. Он вгляделся еще и рассмеялся. То, что он принял за дым, было ответвление вяза, росшего в некотором отдалении перед окном. Огромная ветвь с побочными сучьями, одетыми листвой, странно серела в лунных лучах. Нет, не дым, не мимолетный вздох о призрачном, невоплотившемся бытии — дни нашей жизни, они подобны могучему дереву, и корни их глубоко уходят в темную землю.

Смех был короткий, непроизвольный, но тотчас следом за ним Валентином Петровичем овладело странное волнение; оно заставило его подняться и сесть у окна. Птицы спали еще, в саду стояла торжественная, холодноватая тишина, но утро уже белело смутно, и дрожала листва, предчувствуя зарю. Роса блестела кое-где на траве, и крупными прерывистыми петлями была раскинута по низам лунная сеть.

Валентин Петрович накинул халат и остался сидеть у окна. Голова его стала ясней, мысли отчетливее. «Да, жизнь коротка и быстро проходит, — раздумывал он,— ну что же, и пусть, это вне нашей власти и воли, но эти короткие дни, они должны быть нашими. Не поздно ли, однако же, мне?» Он взглянул на вяз, уже отчетливо вырезавшийся листами на белеющем небе, переплел и хрустнул пальцами рук и решительно сказал себе вслух: — Нет. Поздно — глупое слово.

Утро все прибывало, переменились воздушные токи, и облака побежали быстрей, одна за другой подавали голос невидимые птицы, розовый пар подымался в отдалении над прудом, посветлели аллеи, и чей-то человеческий голос донесся из деревни.

Валентин Петрович поднял глаза, и на лицо его упал золотой красноватый отсвет: верхушка вяза была увенчана сверкающей, еще небольшою кроной. Он следил, поднявшись и не опуская головы, как все шире, полнее раздвигалась она над двухсотлетней вершиной. Он знал это дерево неизменным с раннего детства, но лет пятнадцать назад в большую грозу ударом молнии вяз был полурасколот, и одну из двух главных ветвей пришлось отпилить; дерево было изуродовано, и огромная пустота зияла на месте погибшей, полнившей его неотъемлемой части. Это было больное и тяжелое зрелище. Но годы шли, и молодые ветви тянулись во вновь открывшийся простор. С каждой весной они поворачивали и изгибались, заполняя живой, колеблемой массой огромную пустоту; жизнь пополняла утрату. Стоял теперь и глядел Валентин Петрович на эту стихийную, упрямую и мудрую жизнь, и какая-то решимость все подымалась и крепла в нем. «Да, да...» — шептал он тихонько и неизвестно о чем и о чем-то определенном.

Он хотел уже одеваться и выйти дать распоряжения но хозяйству, когда взгляд его упал на высокую стопку почты, оставленной им вчера на столе. Между газет и деловых, большого формата, конвертов, выпав, лежал небольшой, с золотым ободком, серый конверт. Он так не ждал его, что не заметил вчера.

И теперь не заметил Валентин Петрович, как сердце, сжавшись, застучало сильно и крупно. «Вяз, дым, жизнь...» На пороге, через который решал он переступить, вдруг встала жена. Письмо было от Агнии.
Оно не было длинно и было необычайно по содержанию. Агния возвращалась. «Не думай, что я приеду к тебе с тем, чтобы жить у тебя. У меня нет никаких прав на это. Но ты должен знать, что здесь все кончено и навсегда. У меня одна теперь мысль, одна моя жизнь и страсть — вернуться туда, где я была счастлива. Да, я была счастлива в жизни с тобой. Со мной тогда были мечты и мое страдание и надежды. Боже мой, я опять несправедлива к тебе и знаю, как больно прочесть тебе эти строки (если ты не вовсе еще забыл меня), и тут я вспоминаю будто не о тебе... Но это не так, не так! Я просто не умею писать, не умею и не смею сказать самого главного, что мне только теперь - так поздно, увы! — прояснилось. Нет, ты все-таки знай, что ты для меня остался один-единственный во всем мире человек. Но ты поступи со мною сурово, не надо, не надо мне жалости, она слишком больна мне. Валентин, милый мой, и все-таки ты прости меня! Может быть, ты сделаешь это, может быть, ты и поймешь так... мимо слов. А мне надо одно, об одной отраде мечтаю: видеть тебя и Бориса. Приеду в начале августа, раньше с духом не соберусь. Пробуду неделю, а потом к отцу. Агния».

— Делай что хочешь, сам распорядишься, — сказал Валентин Петрович вошедшему за хозяйственными распоряжениями старосте; он свернул письмо, вложил в конверт и прошел на другой конец дома.

Борис еще спал. Губы его были полуоткрыты и едва заметно пошевеливались; шея у раскрытого ворота была тепла и по-детски влажна; щеки свежо розовели, и волосенки спутались на лбу, Валентин Петрович сел в кресло возле кровати, подпер голову обеими руками и крепко задумался. 

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Понедельник, 08.03.2010 (14:39)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий