Главная Обратная связь
 

Дядя, выстрой мне хату.

Повесть "Душка" - Глава V - Страница 9
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
V

В воскресенье после обеда Танечку отвозили на станцию, но с утра поехали в церковь; дома осталась одна Любовь Петровна стряпать и укладывать в дальний путь отъезжавшую девочку. В Никольском расписывали иконостас, и ехать пришлось в соседнее Волково, где как раз справляли престол священномученика Кукши, просветителя Орловского края. Ехать пришлось верст шесть или семь наезженным гладким проселком, а то и прямиком с рубежа на рубеж. Неизменный спутник во всех поездках, бежал сторонкою Чуркин, любимец Танечки. Это была единственная в усадьбе собака, солового цвета, гладкая, но с печальными человеческими глазами. Про нее сложилась в округе легенда, что будто бы она не только провожала хозяев до церкви, но и ходила вместе с ними к обедне. Улучив момент, осторожно просовывал голову Чуркин, а за ней и все свое гладкое туловище, и тихонько, слегка отступив от порога, усаживался на задние лапы между старух. Его сначала гоняли, но потом понемногу привыкли или, вернее, перестали совсем замечать, обертываясь лишь на скрип церковных дверей, когда он уходил. А Чуркин смиренно исчезал каждый раз в тот самый момент, как священник провозглашал о выходе оглашенных. Танечка, радуясь, верила, что был он и вправду знаменитый разбойник, отбывавший в собачьем образе годы своего покаяния.

Церковь в Волкове была деревянная, с безвестными могильными камнями в ограде, с купами старых, не вовсе еще обнаженных осенью лип; с меланхолическим темным иконостасом внутри и цепочкою на нем желтых и розовых лампад, зажженных ради престола.

Кирилла Матвеич, Танечка и Вася заняли традиционное почетное место у левого клироса, а когда читали часы, между обедней и утреней, все выходили на ярмарку. Танечку сразу же окружили девицы, а Кирилла Матвеич накупал детворе деревенских сластей из патоки и муки, в золотых, по краям надрезанных мелко завертках. Вася чувствовал себя несколько грустно, как и во все последние дни; опять овладевало им ощущение своей отрешенности и далекости, и чем было все праздничней и яснее вокруг, тем острее кололо в груди.

Душки с того самого вечера ссыпки в амбаре он не видал и тайно завидовал Гришке, как вечер — убегавшему на деревню. Нынче он также будет на улице в новой рубахе, зелено-золотой с переливами, после долгого и обстоятельного торга купленной третьего дня за два пятнадцать; китаец с косою на голове и ручною тележкой, плотно набитой товаром, божился всеми богами, что красивее этого нет ничего на земле... А Вася Лопатин, как и в прошлое воскресенье, будет опять стоять у балкона, слушать звуки гармоники да девическое громкое пение на селе и курить одинокие свои папиросы одну за другой. И Танечка уезжает, с ней и Кирилла Матвеич, который вернется только наутро...

Вася не раз думал о том, что, собственно, мешает и ему развернуться, также надеть высокие сапоги и косоворотку и идти водить хоровод или даже хотя бы так постоять в кучке парней, спокойно поплевывая, как и они, семечками на сторону да разные отпуская небрежно словечки. Но он только криво поводил губами, рисуя себе эту идиллию. Даже на тихую Никольскую жизнь в дядюшкином доме стал он глядеть подчас с некоторым укором и раздражением. «И все-таки мы господа,— думал он с горечью,— и этого, как платья, не скинешь. А я, кроме того, городской человек, потерявший всю простоту...»

Бродили в нем и другие, еще неясные, но очень волнующие мысли... В конце концов, почему, собственно, эта крестьянская девушка что ни день все острее тревожила чувства его и воображение, а вся стихия ее действовала на него неотразимо, как волнует неотразимо порою и покоряет пласт черной весенней земли, глянувшей из-под талого снега?

— Заскучал ты у нас,— говорил ему дядя.— Подожди, еще поживешь, вот начнется веселье! Завалит нас снегом, а супротив окон, по паре на каждое, для развлечения нам заведут свои песенки волки... Что тебе граммофон!

Вася хотел бы ответить: «Дядя, выстрой мне хату. Я скоро женюсь и останусь тут жить. А волки что ж, пусть!..»

Но он упорно молчал, и теперь, купив себе длинных копеечных палочек с бахромой по концам, вовсе не знал, что с ними делать. Кругом стоял говор, неторопливый, и оживленный, колыхались спины и плечи, пестрели платки, грызли корявенькие рожки с червоточинами, лесные орехи, лущили подсолнухи. Вдруг он увидел бегущую Танечку. Она махала руками и высоко подпрыгивала, развевая оборки коротенькой юбки, словно скакала через бечеву.

— Иди скорей, тебя Душка зовет,— запыхавшись, сказала она и потащила Васю за руку.

Отдельною кучкою от других стояли девицы из Никольского; они были разряжены по-городски, кофты заправлены в пояс; на плечах косыночки и шарфы, гребешки в волосах и смешное праздничное «вы» в обращении даже друг с другом. Вася, конфузясь, поздоровался с ними за руку и отдал конфеты. Они угостили его своими орехами из платков, будто бы носовых, стянутых к одному углу; белый их цвет переходил, однако, уже в сероватый. Между другими стояла и Душка, она ничего не говорила и только изредка улыбалась, также немного жеманясь, по-праздничному, и то и дело неспешным движением поднося кончик шарфа к губам. Девицы расспрашивали Васю, отчего он не ходит на улицу, долго ль здесь поживет, звали рядиться зимой и гадать, если пробудет до святок.

— На Душкину свадьбу приходите гулять,— сказала Полюшка и покосилась: одним глазом на Душку, другим на Серафимку и, почти третьим, в это же самое время, на Васю Лопатина.
— Глаза раздерешь,— сердито ответила Серафимка, тускло блеснув своими, как черносливины, темными и большими; она забыла даже про «вы».
— А что же за вас, что ли, нынче Григорий Ипатыч приедут? — не осталась в долгу и Полюшка.
— Он, видно, сразу за двух,— съязвила Аленка, подросток с намазанными красной бумагой щеками.

Все засмеялись. Улыбнулась и Душка, но глаза ее были серьезны, а когда зазвонили часто и дробно к обедне, она сама подошла мимо всех к Васе Лопатину и, тронув рукой его грудь, как собака касается лапой, вовсе и не заметив, должно быть, непроизвольного этого движения, сказала ему:

— Приходите нынче на улицу, мы будем ждать.

И в глазах ее в этот раз не было скрытой усмешки, ни задора. Машинальным таким же движением у самой ограды тронул и Вася чью-то гладкую спину.

— Видишь, видишь, и он пробирается...— обрадовалась Чуркину Танечка, взяв Васю за руку; и, прижавшись к нему, короткою скороговоркою, уже не смеясь, сказала еще: — Вот тебе и не будет скучно теперь, я нынче еду...

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Воскресенье, 14.03.2010 (12:02)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий