Главная Обратная связь
 

Женщины живут мигом одним.

Повесть "Феодосия". Глава VII - Страница двадцать третья.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
VII

Про длинного гимназиста так объяснил художник Татьяне:

— Видите ли, душа моя девица,— и, между прочим, просим не гневаться! — во всяком мужчине, а гимназист уже тоже мужчина какой ни на есть, сидит обезьяний. Это меня так учил переводить с французского на русский милейший мой наставник мосье Сильвестр: «Один какой-то нибудь профессёр любил обезьяний а». К политике, и в строгом смысле, к морали это, пожалуй, и не имеет прямого отношения...
— Но ведь это же гадость!
— Да вроде того... — И Пискаренко с раздумьем и забавною неохотой длиннейшим ногтем на пальце, как вязальною спицей, почесал в голове. — Но за это ведь просто надо бить по рукам!
— Он и ко мне чуть не пристал! — наконец призналась Татьяна.
— Как это к вам? — вскипел Пискаренко в сильнейшем негодовании. — Да я бы на месте его раздавил!

Татьяна в ответ рассмеялась.

— Я и не знала, что вы... прямо как тигр!
— Ну, положим, скорей как медведь.
— Но только я вас должна огорчить: за меня вступился матрос!
— Молодой? Ну конечно! А впрочем, я жму ему руку.
— Странный вы человек, Дмитрий Иванович: вы беспристрастны в теории или... так вообще, а вот в частных реальностях...
— А как же иначе? Да и кто вам сказал, что я беспристрастен! Еще, пожалуй, вы скажете, что и бесстрастен? Нет уж, простите меня вовсе, Татьяна Антоновна, я именно человек острых пристрастий...
— А то и страстей? — лукаво спросила Татьяна.
— А как бы вы думали! И уж, во всяком случае... нежных, так сказать, чувств. А уж что касательно вас...
— Не объясняйтесь в любви!

Разумеется, он не объяснялся, но в то же время и объяснялся; Татьяну немножечко это занимало. Они очень дружили и частенько ссорились, а ничто так не укрепляет дружбы, как ссоры. Дмитрий Иванович был очень прост, но одновременно и внутренне витиеват, как-то своеобычно два эти свойства в нем уживались; даже борода его, вся состоявшая из крохотных завитков, была и витиевата и монументально проста и внушительна. В художестве своем грешил он некоторою декадентщиной, изображая на полотнах преимущественно допотопную жизнь. Бродили там полчища ихтиозавров и мамонтов, кряжисто, грибами, всходили многоствольные баобабы. Он рисовал картины из жизни животных, но эти животные были явно очеловечены. Об этом говорили и названия картин: «Помолвка двух мамонтов», «Кентавр у доски держит экзамен», «Крокодил вынимает занозу у детеныша; и у мамонтов были смущение и застенчивость, у кентавра лил пот, грудь была засыпана мелом, и явственная дрожь пробегала в мохнатых его конских коленях, а у крокодила в длинной улыбке ни одного не было зуба (кривого и тонкого), который не дышал бы любовной заботой и заботливою любовью.

— Это все так... мимоходом... эскизы, — говорил он в смущении, перевертывая полотно и ставя его в пыльный угол. (Больше всего любил он поворачивать свои произведения и ставить их в угол и с трудом перевертывал к свету.)
— А зайцы зачем? — спрашивала Татьяна.
— А это, видите... Это мой глаз. Да вы не спрашивайте! Это я сам там присутствую и сам оттуда гляжу! — И он начинал объяснять пересечение линий, как глядится оттуда, как глядится отсюда. — Это чисто техническое, это задачки...

Но Татьяна по-своему воспринимала пискаренковских зайцев, сидевших в углах, и на островке, и даже не деревьях. Зайцы ей нравились, в них была жизнь и невинность.

— Или еще: это как почерк мой или... ну, подпись. Будет всемирный потоп, кое-что уцелеет... Я потому и собак люблю на воротах. Ну вот и меня по зайцам запомнят, узнают.
— А я?

Он понял вопрос.

— А вы у меня будете голубем с оливковой ветвью. Эти животные — это ведь чувства и страсти людские. Гляжу на базар и рисую. Это искизы к потопу. Когда-нибудь будет потоп.

Он глядел за окно и, помолчав, продолжал:

— Не то древность, что древность. Не фанагорийские львы и не Генуэзская башня. Они, как и мы сейчас. Но будем и мы настоящею древностью. И может случиться, что это скоро и станется.
— Скорее землетрясение, — предположила Татьяна, вспоминая, как здесь в первый день люди падали.
— А это одно и то же, — отозвался он невозмутимо и положительно.

Ссорились они из-за вина, которым он порядочно злоупотреблял, из-за чистоты и опрятности, которых он органически не принимал, и из-за некоторых других мелочей. Впрочем, всего только раз они поссорились крепко. Он пришел навеселе и выказал себя совсем неприятным задирой.

— Когда я был молод, я брился и имел а-ме-ри-кан-ский прилизанный вид. Порядочная гадость, не правда ли? И цилиндр, выпивая, приподымал набекрень. Как Макс Линдер.
— Хотела бы я посмотреть! Наверное, к вам очень шло!
— Ну вот! Я так и знал! Все женщины таковы.
— Дмитрий Иванович, потише!
— А чего мне потише! Я хочу рассказать про бритье. Попался мне парикмахер. Не парикмахер, а приват-доцент по философии, а то и по литературе. Роста гигантского, белый халат, волосы черным ежом — где-то там в поднебесье. «Вас бритва не беспокоит? Пудры прикажете?» — «Не надо, я пудры не люблю! — «Не употребляете? Это восторг! Мужчинам и не следует уподобляться женскому сословию. Пудра не больше, как тлен. Вас не беспокоит? Пудра скрывает шероховатости, мелкие дефекты кожи, но ведь только на миг! Только на миг! А женщинам — им ничего больше не надо, они живут мигом. В этом, конечно, и вся женская суть». И, знаете, этак дунул по воздуху — фиксатуар, одеколон! «От мига и до мига»,— и под конец сам подмигнул, как настоящий философ: дескать, мы понимаем друг друга!
— Дмитрий Иванович, вы сами как парикмахер! — рассердилась Татьяна.
— К сожалению, я, кажется, больше объект для парикмахера. Но я разделяю его философию.

Автор: Новиков Иван Алексеевич | Четверг, 25.03.2010 (23:00)

Комментарии пользователей

Добавить комментарий | Последний комментарий